Дикие розы

Отправляясь в очередной раз к Клоду в надежде на чудо встретить его не как обычно в полночь, а раньше на несколько часов, Эдмон был преисполнен решимости не меньше, чем сам Клод, во время своего визита на «Виллу Роз». Он ждал и ждал уже достаточно: это отшельничество Клода начинало переходить границы, и ни обстоятельства, ни привычка драматизировать уже не служили ему оправданием. Пожалуй, впервые в жизни Эдмон думал о том, что лучше бы человек малодушно запивал свое горе алкоголем, чем сводил с ума себя и всех окружающих. Не смотря на то, что Ида советовала оставить Клода на некоторое время с его мыслями, Эдмон полагал, что они делали это непозволительно долго, и теперь пришло время требовать от Клода возвращения к жизни простых смертных. Со своей стороны Дюран чувствовал некоторую долю ответственности, так как именно он был тем, человеком, кто, сам того не желая, вогнал Клода в это состоянии. Но душеспасительные беседы раз за разом откладывались, а болото отчаянья затягивало несчастного Лезьё все глубже, и ничего, вопреки словам виконтессы Воле, не менялось, а становилось только хуже. Даже весьма своевременная влюбленность Жозефины, о которой раньше Клод мог только мечтать, не способна была заставить его отвлечься от своих страданий, хотя герцог Дюран возлагал большие надежды на эти чувства. На раннюю встречу Эдмон не рассчитывал, поэтому, когда Клод явился днем, был весьма удивлен и встревожен ещё больше. От того страдающего и измученного молодого человека не осталось и следа. Клод держался спокойно, даже равнодушно. Медленно, словно бы не замечая присутствия друга в собственной гостиной, он снял черные перчатки и, бросив их на столик, опустился в кресло, сцепив перед собой руки. — Если ты хочешь сказать мне, что я ужасно вел себя в последнее время, то я соглашусь с этим и попрошу перейти к следующему пункту, — эти слова были сказаны так, словно он говорил о погоде на званом вечере в компании светских дам. — Могу только поблагодарить тебя, Иду и мадемуазель Лондор за проявленное терпение и снисхождение. — Возможно, все не так плохо, раз ты осознаешь это, — тем же тоном ответил Эдмон, не отрываясь глядя на Клода. — Твои размышления в полном одиночестве, ничего, к сожалению, не исправят, кроме, разве что, твоего отношения к случившемуся. По губам Клода скользнула легкая улыбка. — Я, между прочим, успел многое обдумать. — Не сомневаюсь. Ты несколько недель практически жил среди чудесных здешних лугов со своими птицами. Клод с неудовольствием вздохнул и поднял глаза, пристально вглядываясь в лицо друга, а затем отвел взгляд и посмотрел на висевший на стене портрет в овальной раме. Эдмон тоже взглянул на портрет и негромко вздохнул. Почти невольно думалось, что многое в этой семье пошло не так именно по вине этого человека. Кто знает, как сложилась бы судьба его сыновей, если бы ему не вздумалось бросить все, что у него было здесь, ради сомнительного счастья где-то в новом свете. — Ты считаешь, что я сошел с ума? — внезапно спросил Клод, прерывая короткое, но крайне неуютное молчание. — Нет, но скоро непременно сойдешь, — ответил Эдмон. — Случившиеся, бесспорно, ужасно. И меня оно тоже поражает и ужасает… — Ты не понимаешь, Эдмон, — качнул головой Клод, перебивая друга. — Для меня это столкновение желания правосудия и интересов семьи. — Да, желать мести в твоем случае вполне естественно, — усмехнулся Эдмон. — Правосудия, — мрачно поправил Клод, скрещивая руки на груди. Дюран снова усмехнулся. — Правосудие — это узаконенная месть, — произнес он, пожимая плечами. — И что же, твоя совесть будет спокойна, если твоя же сестра будет обвинена в убийстве и понесет наказание? — Именно это я и хотел сказать, — Клод опустил голову на руку и снова вздохнул. — Я знаю, что это не принесет мне облегчения, скорее даже наоборот, только усугубит все, но я знаю, что это единственно верно. — Почему же? — Эдмон слегка развел руками. — Только лишь потому, что закон должен быть превыше каких-либо чувств и связей? — Закон здесь совершенно не при чем! — воскликнул Клод, вскакивая так резко, что Эдмон невольно вздрогнул. — Мы должны были так поступить, потому что прошлый раз поступили неправильно. — Клод, давай обойдемся без идеи возмездия, — спокойно произнес Дюран и Клод испытал неприятное дежавю от того, что его друг говорил то же самое, что не далее, как час назад говорила ему Ида. — Я поступился своей честностью ради твоего спасения, — настойчиво продолжил Клод, так, словно не слышал или не желал слышать своего собеседника, — и теперь должен за это заплатить. — Ещё немного и ты дойдешь до спиритизма и уличных гадалок! — раздраженно бросил Эдмон, глядя на друга снизу вверх с плохо скрываемым сочувствием, которое было смешано с отвращением. — Это совпадение, ужасное совпадение, но не более того. Не нужно искать знаки судьбы во всех обрушивающихся на тебя бедах. — Хорошо, называй это так, если тебе угодно, — махнул рукой Клод, — но я должен поступить иначе. Я ничего не забуду, даже если сделаю вид, что внезапно лишился памяти, как требует от меня Ида. Если я оставлю это так, то сомнение будет преследовать меня до конца жизни. — А вина за участь сестры не будет тебя преследовать? — холодно поинтересовался герцог, слегка поднимая бровь. — Или ты принимаешь решение по принципу двух крайностей, выбирая ту, которая обещает тебе меньше душевных страданий? Ты хотя бы представляешь, чего тебе будет стоить это правосудие? — Виновный должен быть наказан, — тихо ответил Клод, опускал глаза. — Не важно, чего мне это будет стоить. У каждого деяния есть цена и её нужно платить независимо от того, высока она или нет. — Клод, я говорю не о совести, долге, душевных муках и всем прочем, — Эдмон с трудом удерживался от желания встряхнуть Клода, чтобы привести в чувства. — Только представь, что будет, если начнется расследование. Помимо допросов, что само по себе малоприятное времяпрепровождение, тебе придется ещё пережить эксгумацию тела твоего брата, повторные похороны, и, собственно, сам суд. — Я думал об этом достаточно, для того, чтобы суметь пережить. — Хорошо, — Эдмон тоже поднялся и подошел к другу, который все ещё изучал рисунок ковра, — если твой собственный рассудок тебе настолько недорог, то подумай о виконтессе Воле и о том, что будет чувствовать она. — Я подумал, — отозвался Клод, поднимая глаза на Дюрана. — Сегодня я ездил к ней на «Виллу Роз». — Могу предположить, что у вас вышла не самая приятная беседа, если ты сказал ей все то же самое, что говоришь сейчас мне, — мрачно усмехнулся Эдмон, качая головой. Клод, как никто знавший все особенности характера виконтессы Воле, должен был вести себя осмотрительнее при разговоре на такую деликатную тему, но, судя по его виду, он не особо выбирал слова. — Ида поставила меня перед чертовски сложным выбором, — Клод отвернулся, устало потирая переносицу, и отошел к окну. — Либо я забываю о своих стремлениях к справедливости, либо о ней. Жестоко с её стороны, не находишь? — Твою сестру тоже можно понять, — пожал плечами Эдмон, облокачиваясь на каминную полку, и краем глаза замечая на ней маленький квадратный конверт с посланием Жозефины. Клод издал звук, напоминавший крик о помощи захлебывающегося человека и, повернувшись к другу, спросил с каким-то надрывом в голосе: — А ты думаешь, я не понимаю? Я знаю, что такое семья, и какая на нас всех лежит ответственность, особенно теперь. Не смотря на то, что произошло, Моник не перестала быть для меня сестрой. Проблема в том, что Ида не желает понять того, что Жером не был для меня чужим человеком. — И каков же будет твой выбор? Клод засмеялся немного нервным смехом и, обернувшись, проговорил: — Разве здесь возможен выбор, Эдмон? Если он и есть, то Ида его не заслуживает. Наверное, мне и в самом деле лучше сойти с ума от всего этого. — Не советую, — холодно заметил герцог Дюран. — Лечение расстройств разума меньше всего напоминает лечение. — Отказываете мне даже в такой малости? — Клод усмехнулся и снова отвернулся к окну, разглядывая заброшенный сад. — С твоей стороны будет совершенно не осмотрительно сойти с ума как раз тогда, когда мадемуазель де Лондор прониклась симпатией к твоей скромной персоне, — Эдмон повертел в пальцах маленький конверт. — Я надеюсь, ты хотя бы читал эти её маленькие послания? Вопрос был задан более для того, чтобы перевести разговор в более спокойное русло. В том, что Клод читал эти письма, Дюран никогда не сомневался ни минуты. Более того, он был совершенно уверен, что он хранил их все, перевязав лентой, и всегда носил с собой, периодически перечитывая. — Читал, — сдержанно кивнул Клод, и Эдмон усмехнулся, поняв, что угадал. — Но, к сожалению, не мог собраться с мыслями, чтобы хоть раз ответить. Надеюсь, мадемуазель Лондор простит меня за это. — О, она отзывалась о тебе исключительно хорошо. Готов поспорить, что даже виконтесса Воле относится к ней с куда меньшей враждебностью, чем раньше, — ответил Эдмон, тоже подходя к окну и вглядываясь в сад, и, как бы, между прочим, добавил: — Тебе стоило бы привести в порядок этот чудесный уголок поместья. Бонны, кстати, устраивают вечер. — Да, я получал приглашение, — Клод снова кивнул и, предупреждая следующую фразу своего друга, быстро произнес: — Да, я думал о том, чтобы появиться там, но теперь, после этого разговора с Идой, я сомневаюсь, что для нас обоих этот вечер может быть хоть сколько-нибудь приятным. — Твоя кузина умна в достаточной степени, чтобы понять, что ты, со всеми твоими принципами и взглядами, не мог вести и чувствовать себя иначе, — сказал Дюран и, вздохнув, продолжил, добавляя голосу холодности: — Но если ты не захочешь появиться там добровольно, я обещаю, что приеду и лично привезу тебя туда. Тебе пора вернуться в общество. Твое дальнейшее отсутствие вряд ли будет восприниматься так спокойно. — Выбора у меня опять нет, я так понимаю? — печально улыбнулся Клод, поднимая глаза на друга. — Разумеется, — отозвался Эдмон. — Раз ты решил, что твоя сестра заслуживает спокойствия, то ты обязан принять её правила и вести себя так, как будто ничего не случилось, нравится тебе это или нет.

***

Клода удалось вернуть из плена его мыслей относительно легко. Фактически, он вырвался из него сам, а Эдмону лишь посчастливилось при этом присутствовать. С виконтессой Воле дела обстояли намного хуже. Меланхолия и отчаянье Клода словно бы передались ей, и с каждым днем она замыкалась в себе все больше. Пытаясь заговорить с ней о чем бы то ни было, герцог Дюран непременно натыкался на стену ледяного равнодушия, которое буквально обжигало. Словно бы вся жизнь ей в один миг наскучила, все, что было интересно ранее, внезапно утратило привлекательность. В каждом жесте, повороте головы, взгляде, слове, сквозила усталость и осознание обреченной безнадежности. Эдмон прекрасно знал, что означают все эти проявления тщательно скрываемых мыслей и поэтому с ужасом гнал от себя даже тень предположения. Но избавиться от однажды появившегося страха было уже невозможно. Герцог Дюран ясно понимал — это был конец. Отсрочить его казалось уже невозможным и потому оставалось только ждать, когда истощится терпение виконтессы Воле. Иллюзий на этот счет у Дюрана не было: все, с самого начала, шло именно к этому. Удержать Иду можно было бы только силой, заперев где-нибудь в башне. Но даже и оттуда она нашла бы способ сбежать, когда заточение стало бы совсем уж невыносимо. Надежду на внезапную взаимность Эдмон не питал уже давно. Пожалуй, и вовсе никогда не обнадеживал себя напрасно на этот счет. Теперь он лишь ждал конца, который был бы достоин того, чтобы стать завершением этой несостоявшейся любви. Молния почти всегда ударяла в самое высокое дерево, а буря, Эдмон чувствовал это, должна было вот-вот разразиться. И буря, как это обычно и бывает, началась неожиданно. Виконтесса Воле, как всегда молча, поправляла растрепавшуюся прическу. Однако её взгляд был направлен словно куда-то миро собственного отражения и вообще зеркала. Лицо виконтессы было настолько сосредоточенным, что можно было подумать, что она обдумывает что-то, что может оказать влияние на судьбу всего мира. Эдмон, тоже молча, стоял, опершись плечом на стену, скрестив на груди руки, и смотрел на лицо Иды, отражавшееся в зеркале, пользуясь тем, что она не обращает на это внимания. Молчание становилось невыносимым и Дюран, наконец, решился его нарушить. — Итак, main shouine, время перестать молчать и начать говорить правду. Что произошло? Ида перевела взгляд на отражение в зеркальной глади. Этот вопрос она слышала уже в который раз, но Ида предпочитала уходить от ответа, сохраняя крайне отстраненное выражение лица. На этот раз она и вовсе не ответила, лишь молча оглядев собеседника с ног до головы ледяным взглядом. Выйти из комнаты иначе, как через дверь, было невозможно, а герцог Дюран, казалось, не собирался отходить от неё не получив ответа на интересующий его вопрос. — Не пытайся убедить меня в том, что это связано с твоим братом, — продолжал Эдмон, не двигаясь с места. — Я знаю, что вы все же, хоть и с трудом, но пришли к пониманию. — Правду? — негромко переспросила Ида, резко поворачиваясь и поднимаясь на ноги. В её голосе проскользнула тихая злость, смешанная с усталостью. — С твоим появлением здесь стало так много лжи, что само желание говорить правду кажется чем-то противоестественным. — Ложь была здесь и до моего появления, — как можно более равнодушно заметил Дюран. — А раскрывать ваши тайны я совершенно не желал. — Ты создал новые! — с надрывом воскликнула Ида, обхватывая себя руками за плечи. Упрек был справедливым и оттого ещё более болезненным. — Мне невыносимо лгать моей семье. Вдвойне невыносимо по той причине, что они верят мне. — Вера — это проблема верящего, — холодно, возможно, излишне холодно перебил её Эдмон. — Ты не в ответе за чужой выбор, если, конечно, ты не навязывала его силой. — Разве у них был выбор доверять мне или нет? — развела руками Ида, и Эдмон с грустью осознал, что этот разговор не может закончиться спокойно. — Выбор между доверием и недоверием — тоже выбор, и родственные связи должны играть в этом последнюю роль, — спокойно парировал он, пересекая комнату и подходя к окну. В ночной летней темноте не было видно ничего, кроме узкого лунного серпа в небе, к которому то и дело подступали пышные облака. Но он продолжал вглядываться в невидимый пейзаж, словно надеясь на подсказку природы. — Лжецы горят в аду, — тихо проговорила Ида, снова обхватывая себя за плечи. Эдмон усмехнулся и, покачав головой, ответил, не оборачиваясь: — Кто там только не горит, main shouine. Рай отдан ангелам и младенцам. — Я говорю не о загробной жизни, а об этой, — покачала головой Ида. — Ты не хуже меня знаешь, что ни одному слову лжеца нет веры. Это невысказанное, но явное обвинение во лжи от женщины, которая была посвящена во все его тайны, кроме, пожалуй, одной, тщательно скрываемой, было сравнимо разве что с ударом в спину. Невольно вспомнились слова Клода, сказанные им на судебном заседании, о том, что при всех недостатках, лицемерие — не его порок. Эдмон искренне верил в то, что почти никогда не лгал и тщеславно гордился тем, что никогда не давал пустых обещаний своим любовницам, а теперь одна из них, та, что знала его лучше всех прочих, обвиняла его во лжи. Слова сорвались с языка прежде, чем он успел их обдумать: — Я никогда не лгал ни тебе, ни твоему брату. — Какая разница, лгал ты сам или нет, когда ты заставил других делать это. — Если тебе так невыносима ложь, то ты спохватилась слишком поздно, — в голосе герцога Дюрана проскользнули первые гневные нотки, которые он уже не пытался скрыть. — Или, быть может, мне стоит напомнить тебе о том, что ты могла устроить свою жизнь таким образом, что тебе никому бы не пришлось лгать? Виконтесса Воле приподняла голову, молча глядя на Эдмона, и скрестила на груди руки, сжав губы, словно боялась, что случайно произнесет то, что не хотела говорить. Она, начиная этот разговор, желала не ссоры, а поддержки, но у герцога Дюрана, видимо, были другие планы на эту ночь и этот разговор. То, что их обоих тяготила эта связь, Ида поняла уже давно, но она никогда не думала о том, что Дюран решит разорвать её не с присущей ему прямотой, а столь некрасиво и малодушно, отмахиваясь от неё словно от назойливого насекомого. Нет, она никогда не надеялась на то, что он полюбит её так, как ей того хотелось бы, и прекрасно знала, что рано или поздно настанет эта ужасная минута, когда ей укажут на дверь, за которой не будет ничего кроме одиночества. Она ждала эту минуту так, как подсудимый ждет оглашения приговора, и всегда надеялась на то, что герцог Дюран проявит в эту минуту то благородство, которое она привыкла в нём видеть. — Твои врата рая — это дверь «Терры Нуары», причем закрытая изнутри, чтобы у тебя не было соблазна открыть ее снова, — с холодной усмешкой произнес Эдмон, обернувшись на собеседницу. Терять было нечего, все шло к концу, и он должен был наступить уже давно. Их связь с самого начала подразумевала абсолютную откровенность, но они, видимо, были не в силах её выдержать. Возможно, именно так и стоило завершить то, что было между ними: обвинить друг друга во всех смертных грехах и разойтись, проклиная до самой смерти. Тяжело раненных часто убивали, чтобы сократить агонию и избавить несчастных от мучений. В этом случае следовало поступить так же. Она никогда не сможет полюбить его так, как он того хотел бы, так зачем же держать вольную птицу в клетке, надеясь на то, что однажды она запоет просто потому, что осознает безысходность своего положения? — Ты не настолько незаменим, как предпочитаешь думать, — не менее холодно ответила Ида, в которой заговорила уязвленная гордость. Она не прощала столь пренебрежительного обращения с собой, а уж в подобную минуту это и вовсе выглядело, как насмешка, издевательство, вызванное каким-то желчным желанием унизить и уколоть напоследок как можно больнее. — Мир переполнен такими как ты, — пожал плечами Дюран. — Теми, кто думают и делают вид, что сильны. — А скучающими аристократами, которые ненавидят всех и вся, и полагают, что весь мир вертится вокруг них и их денег, он не переполнен? — в голосе виконтессы Воле отчетливо слышалась горечь. — Ты никогда ни в чем не нуждался, но рассуждаешь так, словно прошел все круги ада. — Можно подумать ты прошла их, — вновь усмехнулся Эдмон. — Что было в твоей жизни трагичного, кроме смертей родственников и разорения? — Ты! — это было сказано с такой откровенностью, ставшей неожиданностью даже для самой Иды, которая даже вздрогнула, услышав слова, которые сорвались с её губ. — Человек, который считает, что ничто, кроме важного ему, не имеет в мире важности. — Тогда почему ты все ещё здесь? — Я уйду, но что у тебя после этого останется? Кроме тебя самого, человека, который опостылел тебе настолько, что ты не желаешь оставаться с ним наедине? — со стороны Иды это была последняя отчаянная попытка оградить этого человека от него же. Но эти слова, которые она хотела произнести мягко, сорвались с её губ с жесткостью обличающей речи, прозвучав скорее высокомерно, чем с сожалением. — У тебя ведь останется то же самое, — равнодушно ответил Эдмон, и Иде захотелось ударить его за это безразличие. Он словно бы издевался над ней, полагая, что слова о том, что её общество наскучило ему, заденут и оскорбят её недостаточно сильно. Будто бы её собственные мысли и осознание того, что после их разрыва жизнь для неё будет навсегда кончена, причиняли не достаточно боли. — Зато мне не придется терпеть тебя! — виконтесса Воле почти огрызнулась, словно была загнанным животным. Словесный удар был единственным, который она могла себе позволить. — Как ты неблагодарна, main shouine, — по губам герцога снова скользнула усмешка. — Я ценил тебя. — В тысячах франков? — с горькой издевкой поинтересовалась Ида, приподнимая брови. — Как мог, — Эдмон развел руками, и Ида ещё больше уверилась в том, что он просто издевался над ней с самого начала разговора. Ни в его словах, ни в его голосе не было ни раскаянья, ни сожаления. Ничего, что означало бы, что его ещё можно спасти от его собственных демонов. — Я думала, ты уважаешь меня хоть немного! — За что же? За то, что ты спала со мной за деньги? Виконтесса Воле сдавленно ахнула, прижимая руку к горлу. Видит Бог, она достаточно терпела, позволяя ему обращаться с ней так, как он привык обращаться с женщинами. Она терпела его упреки, его издевки и уколы, но этого она простить не могла. Ей нестерпимо хотелось напомнить, что именно он сделал ей это предложение в тот мартовский вечер, воспользовавшись безвыходностью её положения, и что он не имеет права упрекать её тем, к чему, практически, принудил. Но, она уже давно решила для себя это, ни её любовь, ни трудность её тогдашнего положения не были оправданием. Она сделала выбор, поддавшись минутному порыву, даже не подумав о том, что рано или поздно ей придется справляться с его последствиями. Осознание пришло много позже, а теперь наступило и само время расплаты. — Сейчас я жалею только об одном — о том, что стащила тебя с эшафота, — сквозь зубы проговорила Ида, отчаянно стараясь призвать на помощь всю свою выдержку. — Возможно, смерть — это единственное благо, которое ты можешь сделать для этого мира, тем более что ты её заслуживаешь. — Мне нужно извиниться за то, что я жив? — спросил Эдмон, приподнимая бровь. — Или, может быть, исправить это досадное недоразумение и умереть? — Чтобы умереть, нужна смелость, а у тебя её нет, — ответила Ида, гордо поднимая голову и гладя на Дюрана с плохо скрываемым презрением. — Не пытайся разыгрывать благородство, main shouine, — холодно отозвался Дюран. — Я благодарен тебе за то, что ты решала, что моя жизнь стоит того, чтобы так рисковать. Я в долгу перед тобой и этот долг невозможно выразить деньгами, но если ты организовала для меня спасение лишь для того, чтобы потешить свое самолюбие, то это совершенно не повод для гордости. Ида побледнела, становясь белее паросского мрамора. Как он мог обвинять её в тщеславии, когда она спасла ему жизнь, рискуя своей репутацией и своей свободой? Несколько мгновений она молчала, словно собиралась что-то сказать, а затем сделала широкий шаг к Эдмону и, размахнувшись, ударила его по лицу. Это было последним, что герцог Дюран ожидал от неё. Невидящим взглядом он оглядывал комнату, почти неосознанно поднеся руку к лицу и дотрагиваясь пальцами до горевшей щеки, словно это должно было помочь осознать случившееся. Силы виконтесса Воле не пожалела точно так же, как не жалела для своего возлюбленного и всего остального, вложив в удар всю свою ненависть к нему, которая внезапно стала настолько сильна, что рядом с ней померкла даже столь старательно оберегаемая любовь любовь. — Что ж, я полагаю, мы поняли друг друга правильно и сказали друг другу все, что желали, — прошипела виконтесса Воле и, присев в несколько издевательском реверансе, добавила: — Доброй ночи, господин герцог. Это и в самом деле был конец, наступивший неожиданно и оставивший на языке горький, отвратительный привкус оскорблений. Каждый понимал, что для извинений они слишком горды, никто не хотел ожидаемого взгляда свысока, никто не хотел унижения, которое казалось закономерным, никто не считал примирение возможным. Только на улице, пройдя почти половину дороги до «Виллы Роз», и ощутив прохладную свежесть летней ночи, которая несколько отрезвила разгоряченный разум, Ида остановилась и, внезапно опустившись на колени, повалилась в траву, содрогаясь от беззвучных рыданий. Только сейчас она в полной мере осознала всю необратимость случившегося.

***

Небо уже посветлело, солнце готовилось выйти из-за горизонта, но Эдмону казалось, что в комнате стоит непроницаемая и почти осязаемая темнота. Не отрываясь, он смотрел на давно потухший камин, покручивая в пальцах и иногда бессознательно поднося к губам пустой бокал. То, что бокал пуст, он понимал всякий раз, когда пытался сделать глоток, но отчего-то так и не наполнял его вновь, продолжая молча смотреть в пространство. Ему не в первый раз желали смерти, но в первый раз это делала женщина, которую он любил. Это были не просто слова, это было самое настоящее требование, почти приказ, пойти и умереть где угодно и какой угодно смертью. Пожалуй, они просто устали друг от друга, выпив последние жизненные силы, но не добившись желаемого. Поражение потерпели оба. Отвлекшись от созерцания остывших углей, он перевел взгляд на кофейный столик, на котором стояла едва начатая бутылка коньяка. Наполнив бокал, Эдмон откинулся на спинку кресла, но так и не сделал даже одного глотка. Он был отвратительно трезв, настолько, что из-за мыслей, бродивших в голове, ощущал себя так, словно уже был ужасно пьян. Но напиться до полубесчувственного состояния не получалось: от одного запаха спирта к горлу подступала тошнота. Эдмон думал о собственной смерти и раньше, иногда даже всерьез, но встреча с Идой заставила его подумать, что, возможно, в его жизни было потеряно ещё не все. Как выяснилось, это было правдой — можно было потерять ещё больше, причем по собственной же глупости. Дюран медленно скользнул взглядом по бутылке и посмотрел на лежавший рядом револьвер. Пожалуй, в том, чтобы приставить его к виску и надавить на гашетку, не было ничего сложного, даже смелости для этого не требовалось, вопреки утверждению Иды, но подобное окончание собственной жизни казалось Эдмону чрезвычайно бездарным. Ему, как и во всем, даже в смерти нужен был блеск и размах. Да Ида бы вряд ли бы оценила его столь простую и бесславную кончину. В самоубийстве, как и в смерти в общем, Эдмон видел своеобразную эстетику, но для его случая, и для его натуры в целом, подобный способ совершенно не подходил. Разумеется, одна лишь ссора с виконтессой Воле не стоила того, что бы расставаться с жизнью, но у Эдмона больше не было сил. Вокруг него всегда был ад, в котором задыхались те, у кого хватило неосторожности попасть в его окружение. Там где был он, все время происходило что-то ужасное, и смотреть на это у него уже не было сил. Он не мог видеть Иду, которая тяготилась их связью и стремилась разорвать её так, чтобы это выглядело наиболее естественно. Он не мог видеть Клода, который медленно, но верно шел к тому, чтобы замкнуться в себе и отгородиться от внешнего мира, отвергая всякую предлагаемую ему помощь. Он не мог больше осознавать то, что не добился в этой жизни ничего, кроме ненависти к себе. Сделав большой глоток, Дюран поставил бокал на стол и, скользнув пальцами по гладкой, покрытой лаком поверхности, взял в руки револьвер. Холодный металл под пальцами вызывал какое-то странное чувство, похожее на смешение восхищения и ужаса. Эдмону всегда было интересно, что чувствует человек за мгновение до смерти. Успевает ли он подумать о том, что это конец и совсем скоро все кончится и больше не будет ни этого мира, ни этих людей. Вернее, что и этот мир, и эти люди, будут, но уже без него. Эдмон взвел курок и задумчиво посмотрел на шедшую по дулу тонкую резьбу. Щелчок механизма в тишине, которая царила в комнате, показался просто оглушительным и слишком уж зловещим. То, что люди всегда пытались превратить орудие убийства в произведение искусства, украшая его гравировками, резьбой и позолотой, казалось герцогу весьма забавным, особенно потому, что все при этом в один голос говорили о важности человеческой жизни. Жаль, что красота оружия не придавала красоты смерти. Он, пожалуй, мог бы уехать в Новый Свет, и там окончить жизнь с присущим ему драматизмом, среди авантюристов и проходимцев. Впрочем, для того жестокого края он был слишком благороден, как бы смешно это не звучало. Можно было в очередной раз бросить все и отправиться путешествовать, растрачивая себя в кутежах, попойках и случайных связях. Захлебнуться в иллюзии свободы и веселости было вполне в духе того, другого герцога де Дюрана, который так и остался где-то в Лилле. Тому, кто приехал в Вилье-сен-Дени, такая жизнь уже порядком наскучила, а другую, Эдмон сам в этом убедился, он вести не умел. Очередная попытка обернулась тем, что ему в который раз пожелали смерти. Возможно, он и в самом деле слишком затянул с концом и весь этот ад вокруг него творится только потому, что он задержался в этом мире и занимает то место, на которое не имеет права претендовать. Проведя пальцами по резьбе, которая едва чувствовалась на ощупь, Эдмон отдернул руку, словно обжегся. С этой драмой, переросшей в третьесортную комедию, нужно было кончать. Она и ему самому уже не доставляла удовольствия, что уж было говорить о тех, кто наблюдал её со стороны. Смутная идея почти мгновенно приняла облик решения, и Дюран даже усмехнулся, подумав о том, что возможно впервые в жизни поступает так, как должен был.