Дикие розы

***

Генералу Д'Эвре было чуть больше пятидесяти лет. Это был худой человек среднего роста, с нездоровым желто-серым цветом лица, темными кругами под запавшими глазами и рано побелевшими редкими волосами. С виду он производил впечатление скелета, обтянутого кожей. Он мало двигался, много слушал, говорил и наблюдал. У него были две взрослые замужние дочери, имевшие мало сходства, как с ним, так и с его женой и между собой. Этот человек был крестным герцога де Дюрана, его двоюродным дядей по матери, а после смерти его отца стал ещё и опекуном. Впрочем, он как будто не замечал этой возложенной на него обязанности и за поведением своего подопечного не следил совершенно, хотя был в курсе всех подробностей его жизни. Когда в нем перестали нуждаться как в опекуне он и вовсе вздохнул спокойно. Он продолжал издалека следить за Эдмоном на скачках, в его светской жизни, во время скандального процесса, но ни разу не приблизился к нему с предложением помощи или хотя бы наставлением. Будучи довольно близкими родственниками, они предпочитали держаться друг от друга на расстоянии и считать чужими людьми. Поэтому, когда высокая и изящная фигура крестника показалась в дверях его кабинета, генерал лишь взглянул на него из-под бровей и устало протянул: — А, племянник. — Дядя, — столь же лаконично ответил Эдмон, проходя в кабинет и, с некоторой бесцеремонностью, усаживаясь в кресло для посетителей. — Я так полагаю, что ты явился не для того, что бы констатировать факты, — произнёс генерал, откидываясь на спинку кресла и устремляя на крестника проницательный взгляд. Эдмон молчал, сложив длинные пальцы шпилем, и лишь в упор глядел на генерала Д'Эвре. — Может быть, хочешь выпить? — поинтересовался генерал у крестника и тот утвердительно кивнул. Наполнив два бокала вином, генерал подал один из них Эдмону, но тот, вместо того что бы сделать хотя бы глоток, принялся вертеть его в руках. — Я писал вам, — наконец сказал он, переходя на более официальный тон. — Когда меня судили. — Да, я что-то об этом слышал. — Что-то слышали? Весь Париж замер в предвкушении моей казни. — И, тем не менее, ты здесь. Вполне с головой, как я вижу, и Париж не провалился в преисподнюю, не увидев твоей казни, — спокойно заметил генерал Д'Эвре, продолжая в упор глядеть на Эдмона. — Не иронизируйте, дядя, — так же спокойно парировал Дюран. — В нашей прекрасной семье каждый считал своим долгом добиться моего расположения, и никто не смог этого сделать. — Ты упрекаешь меня в том, что я не пришёл к тебе в тюрьму? — спросил генерал. — И в этом тоже, — Эдмон, наконец, сделал глоток вина. — Я лишь хочу сказать, что начатое нужно доводить до конца. При всём желании добиться моей любви, вы добились лишь моей неприязни. — И что ты хочешь этим сказать? — напряженно осведомился генерал Д'Эвре. — Что случись мне покинуть этот свет раньше вас, то ни вы, ни кто либо ещё из этой чудной семьи не получил бы от меня по завещанию ни сантима. Проговорив последние слова, Эдмон сделал ещё один глоток и, поставив бокал на стол, продолжил, вновь сложив пальцы в шпиль: — Я здесь, впрочем, не для того, что бы разрушать надежды моих горячо любимых родственников на мое наследство. Я принял решение отправиться на войну и мне нужна ваша помощь. — И куда ты хочешь отправиться? — спросил генерал, пристально глядя на Эдмона. — Мне это безразлично. Единственное, что я не хочу — так это сидеть в штабе. — И чем же я могу тебе помочь? — Д'Эвре пристально взглянул на племянника. — А вы, дядя, предполагаете, что герцог де Дюран отправится на войну простым солдатом? — вопросом на вопрос ответил Эдмон, усмехаясь. — А, — протянул генерал, тоже усмехаясь, — хочешь звание. Что ж, естественное желание для такого амбициозного молодого человека как ты, который хочет обезопасить себя. — Я желаю в бою участвовать, а не наблюдать за ним, — спокойно возразил герцог Дюран, уже, однако, начиная терять терпение. — Что с вами случилось, господин герцог? — шутливо поинтересовался генерал. — Вы всегда были далеки от патриотизма и действующая армия была последней в списке мест, которые вы хотели посетить. — Я пересмотрел свои взгляды на некоторые вещи, — неопределенно качнул головой Эдмон. — И на действующую армию в том числе. — Мне кажется, сейчас самое время сказать правду, дорогой племянник, — Д'Эврэ резко посерьёзнел и даже подался вперед. — Правду? — Эдмон почти рассмеялся. — Правда, в том, что я хочу умереть. Война — это идеальный способ покончить со своей жизнью с блеском и налётом героизма, благо, война сейчас есть. Генерал несколько мгновений молча изучал крестника и пришел к выводу, что тот был более чем серьезен с самого начала разговора и теперь даже понял, почему Эдмон так ненавязчиво, но всё же ясно объявил о своей последней воле. Сказать по чести, генерал немало рассчитывал на то, что племянник скончается довольно рано, захлебнувшись в своем неуемном распутстве, и оставит ему несколько сотен тысяч франков, если не всё своё состояние и земли. Поэтому теперь, когда дорогой крестник заявил, что его родные обречены на нищету после его смерти, наступление которой он намерен ускорить, не оставалось ничего, кроме как отговаривать его. — Ты хоть понимаешь, что такое война? — негромко спросил Д'Эвре, ожидая отрицательного ответа, но вместо этого племянник, намекая на то, что генерал не учувствовал ни в одном сражении, нагло осведомился: — А вы? Это было уже слишком. Генерал резко поднялся и вышел из-за стола. Пройдясь взад вперед по кабинету под пристальным взглядом герцога Дюрана, заложив руки за спину и гордо вскинув голову, он, наконец, объявил: — Ты и сотни подобных тебе юных распутников идеализируют войну, считая, что там они найдут какую-то романтику и хорошеньких маркитанток, готовых задрать юбку перед первым встречным офицером. — Я ищу смерти, если вы не забыли, — устало напомнил Эдмон. — Если мне будет нужна проститутка, я буду искать её в борделе, а не на войне. И если мне не поможете вы, я обращусь к генералу Лавуазье. Я думаю, он не откажет в чести бывшему любовнику своей жены. Д'Эвре остановился, в упор взглянув на герцога. Сделать что-либо было уже нельзя: молодой человек вбил себе в голову, что непременно должен оказаться в центре боевых действий. Д'Эвре знал, что смерть на войне — дело случая, а потому племянник может и переживет эту компанию и даже изменит своё отношение к родственникам. — Хорошо, — решительно проговорил он, возвращаясь за стол. — Маршал де Сент-Арно ищет себе нового адъютанта: предыдущий ссбежал обратно в Париж, когда зашла речь о русских пулях и саблях. Я замолвлю за тебя слово. Должность адъютанта маршала, пусть даже такого, как де Сент-Арно, казалась генералу наиболее безопасной с точки зрения досягаемости тех самых пуль и сабель, о которых он упомянул. К тому же, было не известно, когда, наконец, армия выдвенется к Крымским берегам и дойдет ли до пуль и сабель дело. — Когда мне ожидать решения? — В ближайшие дни. — Я знал, что мы договоримся, дядя, — Эдмон, улыбаясь, поднялся из кресла и, поклонившись, добавил, — Всего вам наилучшего. Генерал лишь рассеяно кивнул, наблюдая за тем, как за племянником закрылась тяжёлая дверь кабинета. В кого этот наглец пошёл характером он не знал: Гортензия была ангелом во плоти, а покойный герцог человеком прямым, но не дерзким. А Эдмон тем временем удивил всю приемную своего крестного ухмылкой, с которой он вышел из его кабинета. Конечно, он бы в жизни не пошёл к Лавуазье, потому как тот поклялся убить его безо всяких промедлений, если только герцог Дюран посмеет к нему явиться, но на Д'Эвре это произвело впечатление. Мелочности и жадности своих родственников Эдмон уже давно не удивлялся, они его лишь забавляли в своём стремлении оговорить друг друга, когда он был выгоден и своей поспешностью, с которой отворачивались от него, когда ему случалось угодить в очередной скандал.

***

Своё обещание генерал Д'Эвре сдержал и действительно предложил своего племянника на роль нового адъютанта. Выставить его в положительном свете он совершенно не старался, да это и не помогло бы — имя Эдмон де Дюран говорило куда лучше, чем любые рекомендации. Впрочем, уполномоченный представитель маршала решил, что если он отдастся войне с той же страстью, что и развлечениям, то из него вполне может выйти толк. А в случае неудачи его всегда можно будет заменить кем-то другим. Одним словом, кандидатура герцога Дюрана была утверждена, и ему было позволено примерить офицерскую форму. Шла она ему невероятно, и красота Эдмона приобретала некоторый холодный, мужественный оттенок. В «Терру Нуару» он решил не возвращаться, понимая, что, скорее всего, захочет остаться. Однако, чувствуя некоторую, почти неблагодарную, неловкость он, устроившись в своем кабинете с бутылкой «Бордо» в последний раз, написал два письма — Клоду и Иде. Письмо Иде, вопреки его желанию, вышло из-под пера с огромным трудом и оказалось излишне сухим, почти насмешливым и издевательским, словно брошенная в лицо грязь. Попытавшись его переписать, Эдмон сделал ещё хуже и, без сожаления разорвав несколько черновиков, вернулся к первому варианту. Запечатав конверт обычным для себя черным сургучом, который, учитывая обстоятельства его отъезда, выглядел особенно траурно. Письмо Клоду было написано более легко, но и оно, вместо непринужденно-веселого, получилось злым и горьким. Запечатав и это письмо, Дюран позвал дворецкого и вручил ему оба конверта, приказав отправить их, как только он покинет Париж. Допив бутылку, Эдмон откинулся в кресло и справедливо рассудил, что когда он погибнет, эти письма не будут иметь ни для него, ни для адресатов никакого значения. Последнюю ночь в Париже он провёл на удивление спокойно, принуждая себя не думать ни о чём, кроме предстоящего ему Крестового похода — свою поездку в Крым он предпочитал называть именно так. Отчасти, потому что любил иронию во всем, отчасти, потому что надеялся этим хотя бы немного облегчить этим если не чужую, то свою участь. Утром, облачившись в черный парадный мундир с золотыми эполетами, пуговицами и аксельбантами, отдав последние распоряжений, касательно багажа, дома и всего прочего, Дюран отправился к своему дяде за последними наставлениями. Отдав свою визитную карточку секретарю, который кивнул, едва взглянув на неё, Эдмон прошёл в приемную и устроился в одном из кресел в ожидании своей очереди. Теперь, в офицерском мундире, он чувствовал себя ещё более неуютно, так как большинство старших офицеров смотрели на него ещё более пренебрежительно, чем когда он был в строгом сюртуке. — Это его племянник? — негромко спросил сидевший в углу полковник. — Да, герцог де Дюран, тот самый, — так же негромко ответил его сосед. — Не знал, что он военный, — полковник ещё раз оглядел Эдмона. Его сосед презрительно хмыкнул и, уже не пытаясь говорить тихо, проговорил: — Новое развлечение, очевидно. Выпивка и женщины с привкусом смерти куда сильнее кружат голову, знаете ли. Эдмон передернул плечами и, отодвинувшись подальше в кресло, сложил перед собой руки шпилем. Через приемную прошел секретарь, неся на подносе несколько визиток, и скрылся за дверьми генеральского кабинета, не удостоив взглядом ни одного из посетителей. Снова воцарилась неприятная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, и Эдмон смутно догадывался, что эта тишина вызвана его присутствием. Наконец дверь кабинета вновь распахнулась, и в приемную вышел секретарь. Придерживая позолоченную ручку, он объявил: — Капитан Дюран, генерал Д'Эвре готов принять вас. Эдмон, с некоторым облегчением, поднялся и прошел в кабинет. Секретарь плавно и почти неслышно закрыл за ним дверь. Генерал Д'Эвре сидел за столом, совершенно бесцельно перебирая и раскладывая, словно в пасьянсе, лежавшие перед ним визитные карточки. За его спиной, присев на подоконник и скрестив на груди руки, стоял невысокий мужчина, крепкую фигуру которого плотно обтягивал тёмный мундир. Чёрные, как смоль, волосы незнакомца беспорядочно лежали крупными кудрями, черты лица были правильными, но несколько резкими. — Эдмон, — генерал даже не поднял головы, казалось очень увлеченный своим занятием, — поскольку ты совершенно не знаком с тем порядком, что установлен в действующей армии, а у меня нет времени, чтобы поведать тебе все тонкости, я решил, что будет лучше, если ты отправишься туда в сопровождении того человека, который решил, что именно ты как никто другой подойдешь маршалу. — Полковник Ромини, — представился стоявший у окна мужчина, не меняя позы. — Данте Ромини. Адъютант маршала де Сент-Арно по особым поручениям. — Я немного рассказал о тебе, — продолжил генерал. — Надеюсь, вы не очернили меня слишком сильно, — не удержался от едкого комментария Эдмон. Д'Эвре несколько болезненно скривился, а Ромини широко улыбнулся и ответил, избавляя от этой необходимости генерала: — Вас трудно представить в более дурном свете, чем вы сами это делаете. — Что ж, я рад, что репутация моего племянника не имеет для вас никакого значения, — с некоторым неудовольствием произнес Д'Эвре, резким движением собирая разложенные перед ним визитные карточки. — Для маршала де Сент-Арно имеют значение другие вещи, куда более важные, на мой взгляд, так что, я уверен, капитан Дюран добьется успеха под нашим чутким руководством. Всего доброго, господин генерал, — улыбнулся Ромини несколько волчьей улыбкой и, кивнув Эдмону, просто, почти доброжелательно, добавил: — Пойдемте, капитан, нас ждёт солнечная Болгария. — До свидания, дядя, — легко поклонился Эдмон, и, улыбнувшись скривившемуся на мгновение генералу, покинул кабинет своего крестного вслед за полковником Ромини. Теперь пути назад и в самом деле не было, отступать было поздно. Приговор был не только вынесен, но и приведен в исполнение. Если герцог Дюран и сомневался в правильности своего решения, то теперь сомнениям уже не было места: он отправлялся в свое последнее путешествие, сначала в Варну, а потом, если повезёт и в Крым, в самый центр военных действий. Как только дверь за Эдмоном закрылась, генерал Д'Эвре опустил голову на руку и вздохнул, прикрыв глаза. Его племянник был совершенно неисправим. Оставалось лишь надеяться на то, что желание умереть — это такая же его прихоть, как и все остальные и, удовлетворив её, он успокоится на этот раз уже навсегда.

***

В молчании они проехали по парижским улицам и миновали предместья. Ромини, привыкший, видимо, к подобным поездкам, держался равнодушно, чертя что-то карандашом в дорожной записной книжке. Покончив с этим занятием, он пролистал несколько страниц и, покачав головой, захлопнул блокнот и убрал его во внутренний карман шинели. Повернувшись к окну кареты, он коротко заметил, что они уже достаточно далеко от столицы. Эдмон взглянул в другое окно и таким образом, устроившись в разных углах кареты, они проехали до самого Лиона. Там Ромини приказал переменить им лошадей, которые уже с трудом стояли на ногах и осведомился у Эдмона, не желает ли он передохнуть. Эдмон отрицательно качнул головой. — Тогда продолжим путь, — ответил Ромини. Он, казалось, не уставал совершенно. Об оставленном в Вилье-сен-Дени, Эдмон старался не думать, хотя занять мысли во время этой поездки было нечем. Попытки убедить себя в том, что все так и должно было закончится, выглядели жалкими, но ничего вернуть уже было нельзя. Впрочем, намерений герцог Дюран не изменил: он по-прежнему ехал в Крым, чтобы пасть в бою за интересы Франции. Сожалел он лишь о том, что поступил с Идой, женщиной, которую любил, почти так же, как поступал со всеми остальными. Оставалось лишь уповать на то, что скоро этот ад, который по недоразумению именовали жизнью, должен был для него закончиться. Когда они миновали Шамбери и уже приближались к границе, Ромини внезапно, словно вспомнив что-то, повернулся к Эдмону и спросил: — Parli italiano, il Duca? (Вы говорите по-итальянски, герцог?) Его выговор был ближе к французскому, чем к итальянскому, что свидетельствовало о том, что он либо очень долго жил во Франции, либо вовсе родился здесь. — Forse non come te, ma abbastanza sopportabile (Возможно, не так, как вы, но вполне сносно), — ответил Эдмон, слабо улыбнувшись. Сосредоточенно-серьезное выражение на лице Ромини уступило место почти радостному, и Дюран с удивлением отметил, что полковник немногим старше его. Когда Ромини хмурился и задумчиво смотрел в окно кареты, ему можно было дать около сорока. Теперь же Эдмон ясно видел, что ему не больше тридцати. — Ваш дядя говорил, что вы были влюблены в нашу страну и наших женщин, — произнес полковник, — поэтому я предполагал, что ваш итальянский должен быть весьма хорош. — А вы сами, полковник Ромини? — спросил герцог. — No, no, questo non funzionerà (Нет-нет, так не пойдет), — засмеялся итальянец, качая головой. — Просто Данте. Или же Ромини. — Так давно вы из Италии, Ромини? — повторил свой вопрос Эдмон. — С рождения. Если честно, ещё даже до него. Может быть, я и ношу имя Данте Ромини, но в остальном я француз. Дюран поймал себя на мысли, что чуть было не сказал «Соболезную», потому как итальянцы нравились ему куда больше соотечественников. — Что меня ждет на войне? — спросил он, пристально глядя на собеседника. — Хаос, кровь, боль и смерть. И холера, — пожал плечами Ромини. — Но, судя по всему, вы именно это и ищете. — Это столь заметно? — мрачно усмехнулся Эдмон. — Про вас мало говорят, но многие знают, Дюран. Надеюсь, вы простите мне, что я составил мнение о вас, исходя из сплетен, — ответил Данте, но Эдмон лишь качнул головой, словно говоря, что Ромини не за что извиняться: — Это куда более правильное представление обо мне. — В таком случае, мы с вами легко сойдемся, — улыбнулся Ромини. — Я люблю честных авантюристов, Дюран. — Я думаю, в окружении маршала де Сент-Арно много таких личностей. — Авантюристов, Дюран, но не честных, — покачал головой Ромини, и, несколько коварно улыбнувшись, добавил, — И в ставке маршала почти никто не знает итальянский.

***

Клод, окончательно вышедший из своего апатичного безразличия, был всерьез обеспокоен поведением своего лучшего друга. Мысленно он даже усмехнулся тому, что они, видимо, обречены до конца своих дней поочередно переживать друг за друга и пытаться вытащить из трясины декаданса. Последний раз Клод видел Эдмона на вечере у Боннов, и ничто в его поведении не предвещало скорый, даже внезапный, отъезд в Париж на неопределенный срок. Эдмон был как всегда весел, с удовольствием пил прекрасное вино, которое было на вечере, и с не меньшим удовольствием танцевал со всеми девушками округи. А тот факт, что Дюран уехал в Париж, по словам дворецкого, верхом, не взяв с собой ровным счетом ничего, да ещё и, скорее всего, на рассвете, и вовсе заставил Клода насторожиться. Его друг, Лезьё прекрасно знал это, не был человеком настроения и любой подобный порыв у него мог свидетельствовать только об одном: случилось то, что вывело всегда спокойного герцога Дюрана из равновесия, заставив его совершить почти что побег. Поэтому, отыскав в записной книжке парижский адрес Эдмона, Клод написал и отправил короткое, но крайне взволнованное письмо, и стал ожидать ответа, тщетно пытаясь продолжить изучать немецкий. Но смутное предчувствие и остро ощущаемое чувство тревоги мешали ему как следует сосредоточиться. Даже Охотник, словно чувствуя волнение хозяина и приближавшуюся очередную трагедию, пронзительно кричал и хлопал крыльями, как будто желал предупредить. В то утро Клод, в который раз изучал материал, который для него любезно подобрала Ида, но не мог запомнить и двух слов. Все его мысли были заняты размышлением над странным поведением друга. В последние месяцы Дюран постоянно пребывал в каком-то крайне меланхоличном состоянии, но добиться от него ответа Клод так и не смог. Он и сейчас не надеялся на то, что Эдмон раскроет причину своего поспешного отъезда, но ожидание ответа стало чем-то вроде смысла жизни. Устало вздохнув, Клод потер глаза и снова взглянул на текст, который пытался переводить. Это был, кажется, отрывок из какого-то романа. Клоду даже подумалось, что он читал его в переводе и может сказать, что было до переводимой им сцены и что случилось после. Сцена, сама по себе, была глупой и повествование могло совершенно спокойно обойтись и без неё, но автор отчего-то решил, что она необходима и только так читатель сможет составить правильное мнение о характере персонажа. Пустяковая ситуация, которая неожиданно показывала человека с такой стороны, с какой порой не показывали самые страшные жизненные потрясения и переживания. На мгновение Клод задумался о том, что, пожалуй, не встречал в литературе ничего более жизненного, что только мелочи способны показать истинную сущность человека, но тут же отбросил от себя листы с переводом и текстом, и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Скрипнувшая дверь возвестила о приходе управляющего, который почти неслышно приблизился к столу и, забрав поднос с завтраком, к которому Клод едва притронулся, положил на край стола конверт, запечатанный черным сургучом, и лаконично доложил: — Почта, господин Лезьё. Клод кивнул и, выпрямившись в кресле, поглядел на конверт. Несколько мгновений он смотрел на него, боясь дотронуться. Что-то не нравилось ему в том, как был запечатан и подписан конверт. Почерк был угловатым и резким, принадлежавшим другому человеку, а не тому, который каждый вензель выводил с поистине каллиграфическим изяществом. Желая избавиться от этого липкого и неприятного чувства тревоги, Клод быстро разорвал конверт и, бросив его на пол, развернул письмо. «Клод, ты был моим первым и единственным настоящим другом, которого я без сомнения никогда не забуду. Я благодарен судьбе за нашу дружбу и надеюсь, что она тебя не слишком испортила» Клод облизнул пересохшие губы и судорожно сглотнул: письмо начиналось в слишком пессимистичном тоне, который звучал странно даже от всегда мрачного Эдмона. «Я слишком долго жил в свое удовольствие и теперь решил, что должен принести хоть какую-то пользу стране, которая спустила мне с рук столько мелких грехов. Я отправляюсь на войну с Россией» Сколько об этом будут говорить в округе, Клод боялся даже вообразить. Человек, меньше всего производящий впечатление патриота, вдруг оставляет все и бросается в огонь войны так же внезапно, как и появился на Марне. «На самом деле все конечно не так красиво. Жизнь, которой я живу, уже давно перестала приносить мне удовольствие, а жить по-другому я не умею, и уже поздно учится. В двадцать пять лет трудно искоренить в себе порок, а для меня почти не возможно, потому как я не вижу ничего, что могло бы изменить меня. Может быть, это сделает война. Во всяком случае, если я не вернусь, то все будут знать, что я умер более почетной смертью, нежели потеряв голову на эшафоте или задохнувшись в пьяном угаре в окружении шлюх. Не сомневаюсь, никто кроме тебя не пожалеет о моей смерти» Неужели он, правда, не ценил себя и свою жизнь настолько, что мог такое сказать? Неужели в этом человеке, который, казалось, так любил жизнь, была так сильна подсознательная жажда смерти и ощущение собственной ненужности? Клод тяжело вздохнул, отводя взгляд в сторону. Плохим он был другом, если не смог этого понять. Эдмон не жалел сил и времени, чтобы помочь ему справиться со смертью брата, а он не оказал другу поддержку тогда, когда она, видимо, была ему нужнее всего. Несколько дней назад Эдмон был спокоен и весел, а теперь вдруг отправился на это героическое самоубийство, даже не объясняя, что столь внезапно произошло в его жизни. Внизу, под всем письмом, было красиво выведено: «Передавай привет сестрам. Эдмон» Клод бросил письмо и обеими руками вцепился в волосы, оглядывая комнату ничего не видящими глазами. Этот человек говорил так, как будто он разбил не свою жизнь, а лишь глиняную кружку. Под этими словами таилось куда больше, чем он мог выразить, Клод понять, а бумага вместить. Ужас разом охватил его, заставляя отчаянно забиться одну единственную мысль о том, что всё это какой-то очень дурной сон, что все это происходит не здесь и не с ним. Клод ещё раз перечитал письмо. Затем налил в стакан воды из тончайшего стеклянного графина, звякнув горлышком о край стакана, и, залпом осушив его, снова перечитал письмо. Ему не верилось, что Эдмон может вот так все оставить и отправится воевать за интересы империи. Герцог Дюран, олицетворение спокойствия и непринужденной легкости, и тяготы военной жизни не могли стоять рядом ни при каких обстоятельствах. Клод даже не мог предположить, что должно было произойти с Эдмоном, чтобы он не просто подумал о таком, но и осуществил задуманное. В том, что это правда Клод не сомневался ни секунды: полученное письмо слишком уж походило на прощальную исповедь, а подобные розыгрыши сильно расходились с чувством юмора его друга. Первым желанием Клода было немедленно отправиться в Париж, но, уже взявшись за ручку двери, он остановился, подумав о том, что Эдмон, скорее всего, уже находится в пути. Вряд ли письмо было отправлено так, чтобы получатель мог каким-либо образом помешать планам отправителя. Как будто всех свершившихся смертей было недостаточно, и для завершения картины требовалась ещё одна. Нетвердым шагом Клод вернулся к столу и снова опустился в кресло. Слишком много было вопросов, на которые он не мог получить ответ. Решение Дюрана, скорее всего, не было минутным порывом, а значит то, что заставило его с такой поспешностью покинуть Марну, происходило здесь и происходило уже давно. Клод знал, что второго письма, которое хоть немного прольет свет на тайны, терзавшие Эдмона, не будет. Дюран, это чувствовалось по всему тону письма, прощался, и прощался навсегда и в самом деле намереваясь умереть, а он, Клод, не мог ничего с этим сделать.

***

В то самое время, когда Клод сидел в своем кабинете, уронив голову на руки, и мучительно рассуждал о судьбе друга, Ида сидела в саду «Виллы Роз» и, качала на руках малышку Диану. Сидевшая рядом Жюли с упоением напевала какую-то незамысловатую детскую песенку, глядя на небольших птиц, которые скакали по веткам старой яблони. Девочка устало закрывала и открывала глаза и в итоге вовсе уснула, ухватившись крохотной ручкой за край одеяльца, в которое была завернута. Картина была более чем идиллической, но мысли виконтессы Воле были далеки и от мирно спавшей племянницы, и от природы. Жюли ничего не знала и Ида не представляла, как сказать ей о том, что отныне все кончено. Да, Жюли не хуже нее знала, что однажды это должно произойти, но одно дело было знать о том, что какое-то событие должно свершиться в далеком будущем и совсем другое — осознавать, что это будущее наступило. Даже не наступило, а случилось, как случается стихийное бедствие, когда природа сначала внезапно обрушивает свою мощь на людей, а затем так же внезапно уходит, оставляя людей в недоумении у разрушенных домов. Того, что отныне она брошенная любовница, Ида не осознавала, лишь знала, что случившаяся ссора означала конец. Она молча смотрела на свою разрушенную жизнь. не осознавая, но точно зная, что она разрушена. Виконтесса Воле чувствовала себя так, как чувствует человек, которому снится дурной, но очень правдоподобный сон и он, не имея возможности очнуться, вынужден смотреть его до конца. Ей отчаянно хотелось открыть глаза и пробудиться, но следом за этим приходило понимание того, что с её пробуждением ничего не измениться. Она была опустошена и измучена. Уходя, герцог Дюран забрал с собой и сердце, и душу и желание бороться. Сейчас Ида де Воле-Берг, для которой не было ничего невозможного, была, как никогда близка к тому, чтобы сдаться. Что делать дальше виконтесса Воле не знала. На её попечении по-прежнему оставались две одинаково беспомощных сестры, маленькая племянница и Эдма Ферье. Оглядываясь Ида понимала, что все, как и раньше, ждут, что она устранит все трудности одним мановением своей тонкой руки. Никто даже не задумывался, что ей порой стоило то или иное решение. А теперь она и вовсе не могла думать ни о чем, кроме того, что навсегда потеряла человека, которого ей случилось полюбить. Где-то далеко билась загнанная в угол мысль о том, что скоро она вновь окажется заложницей долгов, за той лишь разницей, что теперь они будут её собственными. Снова будут ухмылки, угрозы и требования кредиторов, унизительные выманивания отсрочек и пустые обещания непременно заплатить. Сил на то, чтобы пережить это ещё раз у Иды не было, поэтому о будущем виконтесса Воле старалась не думать, пытаясь спрятаться за этот миг тихой семейной идиллии, как за щит. Сейчас все было спокойно, а в будущем не ждало ничего, кроме унижений, разрешенной репутации и вечного траура по бездарно растраченной любви. Ида не обманывала себя. Забыть герцога Дюрана будет не то что бы нелегко, а вовсе невозможно. Их связывало слишком много, и эту связь разорвать не удастся. Да, со временем она могла бы полюбить другого мужчину, но вся любовь, все благородные порывы, были самозабвенно потрачены на Эдмона и новые чувства по сравнению с этой любовью, будут казаться лишь жалкой подделкой. Да и какому мужчине нужна была бы женщина с подобным прошлым? Мало кто брал в жены бывших содержанок, особенно в этот век высоких и чистых нравов. Поэтому оставалось лишь с достоинством принять все будущие унижения. Клод говорил о том, что все тайное становится явным, и Ида знала, что рано или поздно и её тайна станет достоянием общественности. Как всегда тихо, почти неслышно, осторожно прикрывая за собой стеклянную дверь, на террасу вышел Жак. Жюли оборвала пение и Ида, внезапно вырванная из своих мыслей, невидящим взглядом оглядела дворецкого. — Почта, госпожа Воле, — негромко проговорил он, кладя конверт на край скамьи и осторожно забирая у Иды малышку Диану, чтобы отнести её в дом. К своей дочери маркиза Лондор относилась весьма ревностно и безоговорочно доверяла её только двум людям — Иде и Жаку — не раз, со смехом замечая, что они любят детей куда больше, чем хотят показать. — Даже не представляю, что бы мы делали без него, — вздохнула Жюли, глядя в след возвращавшемуся в дом Жаку. Ида задумчиво кивнула: он и вправду казался незаменимым, и словно бы излучал какую-то уверенность в постоянстве всего окружавшего. Он, наверное, смог бы сохранить эту уверенность даже если бы у порога «Виллы Роз» оказалась бы вражеская армия. Казалось, в мире не существовало явления, которое могло бы поколебать его спокойствие. Взяв лежавшее рядом письмо, Ида замерла, устремив взгляд на конверт, запечатанный черным сургучом. Она знала только одного человека, который запечатывал личные письма так, как будто сообщал о смерти, и этот человек никак не мог писать ей после того, что между ними произошло. — Что-то случилось? — обеспокоенно спросила Жюли, тоже не отрывая взгляда от конверта. Она. Так же хорошо, как Ида, знала, кто отправитель и была уверена в том, что и сам этот человек и его письма приносят лишь несчастья. — Да, — просто ответила Ида, не видя смысла скрывать что-либо. Рано или поздно её сестра должна была узнать о случившемся. Дрожащими пальцами Ида оторвала край конверта, едва не разорвав само письмо. Развернув сложенный пополам листок, она была поражена: вместо объемного послания на листе бумаги неровным почерком было выведено лишь несколько предложений. «Вряд ли мы когда-нибудь встретимся снова, поэтому позволь извиниться за то, что я так вольно обошелся с твоей жизнью. Я не имел права этого делать» Письмо от герцога Дюрана, начинавшееся с извинений, не сулило ничего хорошего, так как этот человек мог начать признавать свои ошибки и извиняться за них не иначе, как на смертном одре. Подобное начало не сулило ничего хорошего. «Мне действительно жаль, хотя я понимаю, что это больше похоже на пустой звук. Я навсегда уезжаю из этих мест и советую тебе сделать тоже самое» Если бы она могла позволить себе побег, то она непременно ехала бы так далеко, как только смогла, туда, где ни о ней, ни о Вилье-сен-Дени, ни о Франции и вовсе не слышали, и даже оставила бы «Виллу Роз», но она не могла. Эдмон был одинок, а она была в ответе за стольких людей, которых не могла бросить, как бы сильно не желала оказаться подальше от того места, одно пребывание в котором теперь причиняло ей боль. «Если я и жалею о чем-то, так только о том, что наше расставание вышло столь некрасивым и совершенно недостойным таких людей, как мы. Но, может, оно и к лучшему. По крайней мере, сейчас я не чувствую сожаления от того, что все закончилось» Ида глубоко вздохнула, надеясь сдержать подступившие слезы. Если их расставание и вышло недостойным таких, как они, то лишь по его вине. Последняя фраза и вовсе была чем-то вроде пощечины и виконтесса Воле не сомневалась, что это месть за тот вполне реальный удар, который она позволила себе в пылу ссоры. «Прощай, maine Shouine, и будь счастлива. Эдмон» — Как… как он посмел? — воскликнула Жюли, вскакивая на ноги и гневно встряхивая головой. — Он ещё смеет желать тебя счастья! Каков наглец! — Жюли, успокойся, — как можно ровнее произнесла Ида, глядя на сестру снизу вверх. Если раньше где-то глубоко в её сознании тлела мысль, что, возможно, эта ссора не означает конец, что все ещё можно исправить, то сейчас эта надежда обратилась в пепел. Истерики маркизы Лондор и её призывы кары небесной на голову герцога Дюрана ничем не могли помочь. Ни Бог, ни дьявол не заставили бы его вернуться назад, тем более что он и так сделал больше, чем обычно позволяло ему достоинство. — Успокоиться? — переспросила Жюли, сводя к переносице тонкие брови. — Он покинул тебя, так же, как и всех прочих своих женщин, а ты молчала! Ты ничего не сказала, делая вид, что все хорошо, а теперь говоришь мне успокоиться? Ида, ты хоть понимаешь, что все это значит для тебя? Виконтесса Воле равнодушно пожала плечами и бесцветным голосом ответила: — Да. Конец. — И ты так спокойно об этом говоришь? — не унималась Жюли, продолжая расхаживать взад вперед по посыпанной мелкими камнями дорожке. — Ты тоже знала, что рано или поздно нечто подобное случится. Маркиза Лондор глубоко вздохнула и снова опустилась на скамью, прижимая ко лбу руку. — Когда это произошло? — тихо спросила она, искоса глядя на сестру. — Неделю назад, — так же тихо ответила Ида и, внезапно прижавшись к плечу Жюли, прошептала: — Господи, Жюли, я не знаю, что теперь будет с нами, что будет со мной. Я больше не могу, Жюли, я устала. — Ты же Ида де Воле-Берг, — маркиза Лондор осторожно обняла сестру, поглаживая её по волосам, — ты все это переживешь. В мире ещё не родился тот человек, который мог бы заставить тебя сдаться. Ида в бессильном отчаянье сжала зубы. Опять. Опять она должна переступать через себя и делать то, что от неё ждут. Эдмон был прав: она думает и делает вид, что сильна. Но, и это было хуже всего, остальные верили в это и она, вместо того, чтобы самозабвенно утонуть в своем горе, должна была снова подниматься и снова толкать на гору свой камень.