Дикие розы

Де Сент-Арно меланхолично наблюдал за стремительным наступлением своих войск, которое шло хоть и с переменным успехом, но все же не переходило в отступление. В данный момент французская армия сопротивлялась, но все же доблестно убегала. Маршал нервно прохаживался зад вперед, явно желая самолично бросится в бой, но состояние здоровья не позволяло ему сделать это. Из адъютантов рядом с ним остался лишь Дюран — все, кто не был занят непосредственным участием в бою, предпочли ретироваться в штаб, так как сражение было явно не из самых зрелищных и тяжелых. — Когда-то наша армия маршировала по этой стране с победой, — Сент-Арно неопределенно махнул рукой, обращаясь, толи к самому себе, толи к стоявшему рядом адъютанту. — А после они прошли парадом по нашей столице, — пожал плечами Эдмон, бросая косой взгляд на своего командира. — Да, Дюран, всё весьма относительно, — согласился маршал, скрещивая на груди руки и возвращаясь к созерцанию сражения, — но наша армия не из тех, что может вдохновляться собственными поражениями. Люди перестают верить в ваше могущество, если вы не даете им победы. Для этого и затеяна эта война. — Вы имеете в виду завоевание авторитета для императора? — А вы были склонны думать, что нам нужен Севастополь? — де Сент-Арно приподнял бровь и усмехнулся. — Я полагал, что это было бы не плохим дополнением к авторитету и победе. — Зачем стране, у которой есть Средиземное море, нужно Черное? — спросил маршал, но Эдмон промолчал, оставив вопрос командующего без ответа. — Лично я считаю, что нашей стране достаточно уже имеющихся территорий, — де Сент-Арно снова нахмурился. — Вы знаете, почему Римская империя прекратила свое существование? — Пала под натиском своих собственных провинций, которых было слишком много, для того чтобы управлять ими, — спокойно ответил Эдмон. — Римские императоры предпочитали зарабатывать себе славу огнём и мечом на чужих землях, позабыв про собственную столицу, — пояснил свою мысль де Сент-Арно. — Город трудно взять, если он не разъедаем изнутри распрями торгашей, чиновников и простого люда. — Город, в который ведут все дороги, не может быть спокойным, — кивнул герцог Дюран и, помолчав мгновение, спросил: — Вы считаете нормальным вести светскую беседу, когда идет сражение? — Этот бой я всё равно выиграл, благодаря недальновидности моих русских оппонентов, — пожал плечами маршал. — К чему же мне отказывать себе в удовольствии побеседовать с адъютантом? Эдмон хотел было ответить на это сдержанным замечанием с легким налетом иронии, но внезапный крик со стороны склона холма отвлек обоих от мирной беседы. — Господин маршал! — по склону, опираясь на обнаженную саблю, взбирался перепачканный кровью и землей офицер. — Господин маршал! — Ну, кого там принесло? — с неудовольствием спросил де Сент-Арно. — Это капитан Блан, — ответил Эдмон, с трудом узнавая в этом человеке недавнего оппонента. — Если вы пришли сказать, что на вашем фланге все плохо, то можете идти обратно — я и сам это вижу, — маршал мельком взглянул на подчиненного, скрещивая на груди руки. — Отряд лейтенанта Ларже попал под обстрел и отрезан от колонны, — выдохнул Блан, указывая острием сабли куда-то вниз, в дым и грохот сражения. — Если ему не помочь, то от его отряда ничего не останется. — Какого черта? — выругался маршал. — С ним должен быть Ромини. — Ромини тяжело ранен, а его отряд разбит, — продолжал настаивать Анхель. Мимо подножия холма двое солдат пронесли на носилках тяжело дышавшего офицера, с губ которого слетали глухие стоны. На груди и боку у него багровели пятна крови, заметные даже на темном мундире, а левую руку он прижимал к окровавленному лицу. Приглядевшись, Эдмон с некоторым ужасом узнал Данте Ромини. — Проклятье! — зло воскликнул маршал, который тоже заметил эту процессию и узнал в раненном своего адъютанта по особо важным поручениям. — Нужно помочь лейтенанту Ларже! — повторил Блан. — Лучше верните свой отряд в лагерь, Блан, — сухо приказал де Сент-Арно, — а вы, Дюран, возьмите пару десятков солдат и выведите Ларже из окружения. Если ситуация не так печальна, то можете даже попытаться прорваться вперед. Вы же, помнится, рвались в бой. Анхель взглянул на Эдмона, еле сдерживая усмешку. Адъютант маршала — холеный, вычищенный и накрахмаленный — совершенно не вязался с той бойней, которая происходила внизу. Эдмон же, лишь смерив Блана гордым взглядом, прошел мимо, коротко бросив стоявшему рядом солдату: — Коня.

***

Конь был убит ещё на подступах к месту, которое занимал отчаянно оборонявшийся отряд Ларже. Вместе с животным не досчитались и нескольких солдат. Когда же Дюрану удалось наконец-то добраться до укреплений, за которыми обосновался Ларже, от сопровождавших его солдат и вовсе осталось чуть больше половины. Сам же он являл весьма печальное зрелище — от прежнего адъютантского лоска не осталось и следа. Радовало то, что русских удалось сильно потеснить, и они вряд ли стали бы предпринимать атаку в ближайшие полчаса. Ларже сидел у склона окопа, привалившись спиной к холодной земле и зажимая рукой рану на бедре. Его мундир был обагрен кровью и распорот, мелкие кудри прилипли ко лбу, сабля была воткнута в землю рядом. Дюран, почти съехав по крутой стене редута, которая была пропитана кровью и оттого сделалась скользкой, направился к лейтенанту. Увидев его, Ларже сильнее сжал зубы и крикнул охрипшим голосом, пытаясь перекричать грохот боя: — Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал! Эдмон предпочел пропустить эту колкость, понимая, что сейчас не время сводить личные счеты и поэтому, тоже громко, ответил: — Маршал приказал вывести ваш отряд из окружения. — В таком случае, можете остаться и умирать вместе с нами, — невесело засмеялся Ларже. — У меня нет времени на иронию. — Не узнаю вас, — снова засмеялся лейтенант и внезапно серьёзно добавил, — В любом случае, у меня много раненых и в первую очередь нужно вытащить их. — Выводите тех, кто может идти, остальных вытащим после, — как можно спокойнее ответил Эдмон. — А я уведу то, что останется от вашего отряда. — Дело в том, что я сам едва ли могу идти, — несколько зло ответил Ларже, указывая взглядом на расползшееся по его бедру кровавое пятно. В этот момент одна из вражеских пуль врезалась в землю в непосредственной близости от того места, где нашли укрытие Эдмон и его оппонент. Недолго думая, Дюран подхватил Ларже, перекидывая одну его руку через свою шею, и уверенно поволок раненного врага к своему отряду. Вопреки убеждениям, Ларже не сопротивлялся и даже схватился больной рукой за эфес сабли, не желая оставлять оружие на поле боя. Отряд Ларже продолжал отчаянно обороняться, теряя солдат каждую минуту. От отряда Эдмона осталось около десятка человек. Казалось, что вся русская земля ополчилась на них. Дюрана это, однако, мало волновало. Он раз за разом возвращался в окоп и, перепачканный в грязи и крови, вытаскивал очередного раненого, но всякий раз оставался без единой царапины, что лишь разжигало его. И отчаянная жажда смерти гнала его вниз снова и снова, по крутому склону, туда, где русские солдаты уже перелазили на французскую сторону редута. Кругом стоял грохот выстрелов, звон металла, беспорядочные крики на двух языках. Гул голосов и грохот сражения смешивался со стонами агонии и ржанием лошадей. В воздухе стоял запах пороха, земли и крови. В голове Эдмона не было ни одной мысли. Глядя остекленевшими глазами на окружавшее его людское месиво, он, не задумываясь, наносил удары и так же, не задумываясь, искал солдат во французских мундирах. Смерть опять была кругом него, обдавала своим дыханием, заставляла заглянуть в свои пустые глазницы, но всякий раз отводила руку. Эдмон вытащил из окопа пятнадцать человек, хотя ему и в голову не приходило считать скольким он спас жизнь и отвечать на беспорядочные благодарности спасенных. Ларже лишь недоуменно пожал плечами, глядя на самоотверженность капитана и поспешил убраться в штаб, оставив свой отряд на попечение Дюрана. Эдмон, занятый поиском смерти, не обратил на это внимания, пока молодой перепуганный капрал, тот самый, что так преданно бегал за ним по штабу, не остановил его, схватив за рукав: — Капитан Дюран! Лейтенант Ларже… Он ушел в штаб… Эдмон равнодушно взглянул на молодого человека и спокойно пожал плечами. — Что делать? — простодушно спросил капрал, глядя снизу вверх на единственного, кто, по его мнению, в состоянии был решить, что делать их заметно поредевшему отряду. — Переходим в наступление, — хрипло скомандовал Дюран и снова направился вниз. Ситуация, как ему казалось, критичной не была, а значит, можно было наступать, следуя распоряжению маршала. — А как же лейтенант Ларже? — крикнул капрал, вздрагивая и отшатываясь от пролетевшей мимо пули. Эдмон обернулся на него, презрительно усмехнувшись одним уголком рта, и, уже громче, крикнул: — Переходим в наступление! Весь отряд пришел в движение, услышав приказ. Солдаты, только и ждавшие того, чтобы продолжить бой, ринулись вперед. Эдмон спокойно вынул из ножен саблю, и так же спокойно двинулся вперед вместе с теперь уже своим отрядом. Сейчас он мог умереть, он как никогда был близок к тому, чтобы погибнуть, но это мало волновало его. Русские солдаты, тоже двинувшиеся вперед, встретили их радостными криками и звоном оружия. Эдмон отстранено оглядывал их, словно выбирая того, кто мог бы быть достоин чести нанести ему единственный смертельный удар. Внезапно на верху редута появился крупный и рослый русский офицер с обнаженной саблей и, оглядев представшее его взору французское укрепление, встретился глазами с Дюраном. Быстро ринувшись вниз, он взмахнул саблей. Эдмон не почувствовал ничего, даже не вздрогнул, лишь отступил на несколько шагов назад. Русский офицер замер на месте, ожидая сопротивления, но Дюран медленно опустил голову и коснулся живота, глядя, как на белой лайковой перчатке, поверх пыли и грязи, расползается кровь. В этот же миг его пронзила невероятно острая боль, растекаясь поперек живота. Эдмон слабо застонал, сгибаясь, в надежде на то, что боль немного утихнет, но она становилась только сильнее. Стиснув зубы, он сжал в пальцах рукоять сабли и, разогнувшись, резко метнулся вперед, к русскому офицеру, который, не ожидая этого выпада, не успел ни отступить, ни защититься. Издав глухой, почти нечеловеческий стон, Эдмон с внезапной ненавистью вонзил клинок по самый эфес в грудь русского офицера. Он не разжал пальцев, когда противник, судорожно ловя ртом воздух, осел на землю, заваливаясь на бок и увлекая его за собой. Вокруг никто не обращал на них внимания, и они молча лежали на земле, в метре друг от друга. Эдмон медленно приподнялся и со стоном отодвинулся к земляной стене редута. Встать он уже не мог — стоило ему только сделать усилие, как боль вгрызалась в него и больше не отпускала. Теперь он сидел так же, как немногим раньше Ларже, прижавшись спиной к холодной, пропитанной кровью земле, и гадал, сколько ему осталось. Если были повреждены внутренние органы, то меньше часа. Затуманенный взгляд Эдмона скользнул на поверженного русского офицера, который лежал на боку, лицом в его сторону. Он тоже умирал. На мгновение их стекленеющие взгляды встретились, и русский улыбнулся алыми от крови губами, обнажая такие же окровавленные зубы. Эдмон ответил на это веселой полуулыбкой и, застонав от нового приступа боли, закрыл глаза. Вокруг шел бой. Вокруг умирали люди, русские и французы, за идеи которые, наверное, были мало близки и тем и другим. Когда Эдмон вновь, с усилием, открыл глаза, вокруг было тихо и пусто. Потерявшие всадников лошади мирно паслись в стороне, иногда настороженно вскидывая головы. Вокруг, вперемешку, лежали убитые. Некоторые продолжали сжимать свое оружие. Русский офицер уже умер, и теперь к нему подбиралась пара ворон. Дюрану отчаянно захотелось прогнать их, но первое же движение отозвалось прежней острой болью. Оставалось лишь наблюдать за этой отвратительно пасторалью и ждать, чувствовать, как жизнь вытекает вместе с кровью. Эдмон снова закрыл глаза и глубоко вдохнул: пахло землей, кровью и, очень резко, травой. То, о чем он мечтал наконец-то осуществилось. Внезапно, словно что-то вспомнив, он расстегнул негнущимися пальцами мундир и достал из внутреннего кармана часы. Те самые, в которых был миниатюрный портрет Иды. Открыв их, он мельком взглянул на время, которое по иронии судьбы было обеденным. Теперь он мог спокойно умереть. Вот так вот, бесславно, среди ворон и трупов, в совершенном одиночестве. Сожалел ли он об этом? Едва ли. Мысль, что все наконец-то заканчивается, радовала его. Каким же счастьем было, что Ида не могла видеть то, как он сейчас сидит, привалившись к склону окопа, в окровавленном мундире, стонет и кривиться от боли. Он мог бы даже закричать, зная, что никто не услышит, но все же не хотел позволять себе такую слабость. Он сидел так около двадцати минут, невидящим взглядом уставившись на крышку часов и балансируя на грани жизни и смерти. Ему хотелось насладиться этим чувством подольше, настолько, насколько это было возможно. Ему хотелось осознавать свою агонию. Про то, что будет после — рай или ад — он совершенно не думал. Сказать честно, он даже забыл, что о том, что ему всю жизнь предрекали вечные мучения. Сейчас он, как мог, продлевал свои земные страдания. Где-то выше по склону раздались торопливые, явно человеческие шаги. Со странной ясностью мысли Эдмон подумал, что это один из тех стервятников рода человеческого, которые всегда следовали за армией и нещадно обирали убитых и раненных. В сущности, ему было все равно: ни дорогой перстень, ни золотой крестик, с такой же золотой цепочкой ему уже не были нужны. Но вот часы он отдавать без боя не собирался. Какое сопротивление он мог оказать совершенно здоровому человеку в своем состоянии, было не ясно, но Эдмон был настроен решительно. Но сверху спустился, совершенно целый, молодой капрал. Ещё во время отступления он видел, что адъютанту маршала было нанесена серьезная рана, но к своему стыду бросил его умирать. Теперь он вернулся хотя бы за телом — герцог Дюран все же заслуживал лучшей могилы. Обнаружив кумира вполне живым, капрал был несказанно рад. — Черт побери, ты выжил, — попытался усмехнуться Дюран, когда юноша опустился рядом с ним на одно колено. — Даже не ранен, — с гордостью ответил капрал и тут же радостно сообщил: — Мы победили! Представляете? — Мне повезло чуть больше, — глухо проговорил Эдмон и по его исказившемуся лицу капрал понял, что каждое слово давалось адъютанту с трудом. — Вас нужно доставить в госпиталь, — решительно произнес он. — Я позову кого-нибудь, что бы помогли мне… — Даже не думай! — зло прошипел Дюран, с удивительной для своего положения силой вцепившись в рукав молодого человека. Капрал с удивлением поднял брови, но, тем не менее, осторожно высвободил руку из цепкой хватки капитана. — Я скоро вернусь, — негромко произнес он, поднимаясь на ноги. — Лучше не возвращайся, — пожелал Дюран, криво улыбнувшись мрачной, болезненной улыбкой. — Мне все равно уже не помочь. Не утруждайся. Но окончание фразы молодой капрал не расслышал, уже взбираясь на склон. — Я вернусь! — торопливо крикнул он сверху и бросился обратно, в сторону штаба. Эдмон со вздохом запрокинул голову назад и посмотрел на затянутое облаками небо. Оставалось надеяться, что он умрет раньше, чем капрал сумеет найти того, кто дотащит его тело до госпиталя. Время шло, а капрал не возвращался. Может быть, он столкнулся на обратном пути с кучкой русских солдат и был уже мертв. Ещё немного и его уже не спасут. Ну что ж, это к лучшему — мир будет избавлен от него, а он сам от себя. Постоянные попытки убежать от себя, окружить себя толпой женщин или одной единственной, бутылками вина или чашками кофе, фальшивыми друзьями или настоящими, мирной жизнью или войной… Нет, герцог де Дюран устал от войны, он постоянно воевал. И с людьми, и с самим собой. Но уж лучше умереть так, на чужой земле, под чужим солнцем, чем так, как он мог бы умереть. Может быть, отец гордился бы им, доживи он до этого дня. Может быть, им гордилась бы мать. Может быть, гордилась бы и Ида. Кровь продолжала идти, и Эдмон чувствовал, как все вокруг становиться темнее, тише и безвкуснее. Запах травы уже не казался таким резким, да и вообще единственный запах, который он чувствовал, был запах крови. Проваливаясь в небытие, он из последних сил напрягал сознание, пытаясь вызвать хоть какой-нибудь образ, чтобы продлить момент своей агонии. Единственным образом, который ему удалось удержать в своих мыслях, была безликая женщина, на белом лице которой вспышками проступали черты виконтессы Воле. Она выступила из пелены темного дыма, в черном траурном платье, бледная, с горящими, похожими на сапфиры, глазами и с молча протянула ему тонкую руку. Если это была смерть, то Эдмон был согласен последовать за ней куда угодно. Собирая все свои силы, в попытке коснуться протянутой женской руки, он подался вперед и простонал: — Ида…