Дикие розы

Его принесли в госпиталь без сознания и в крайне тяжелом состоянии. С первого взгляда можно было подумать, что он уже мертв: лицо стало матово белым, побелели губы и руки, глаза были неподвижны, пульс почти не прощупывался даже на сонных артериях, кровь уже не шла. — Я боюсь его уже не спасти, — покачал головой врач, мельком осмотрев рану, — Большее, что мы можем для него сделать — это дать спокойно умереть. А теперь, прошу прощения, мне нужно идти к тем, кому я ещё могу помочь. Махнув рукой, он тут же бросился к другим больным. Бертран, верный и самый способный помощник Жиро, продолжал нерешительно топтаться возле лежавшего на операционном столе тела. В этот миг бледные губы герцога дернулись, и он слабо застонал, дрогнули закрытые веки и на миг распахнулись, открыв полные страдания и боли глаза. — Господин Жиро! Господин Жиро! — закричал Бертран, — Он почти в сознании! Его ещё можно спасти! В ответ на этот истошный крик, Жиро бросился обратно к недавно покинутому пациенту и снова прощупал пульс. Теперь он был более отчетливый и ровный. — Спирт! Дайте спирт! — крикнул врач. В помещении тут же повис противный запах аммиака. Какая-то особенно чувствительная медсестра упала в обморок от резкого запаха. Её быстро оттащили в сторону. — Ну же, очнитесь! — воскликнул врач, вновь и вновь поднося к лицу Эдмона тряпку смоченную нашатырем. Все казалось бесполезным. В который раз Жиро хотел махнуть рукой на молодого офицера, как вдруг веки Эдмона слабо дернулись и открыли его измученные серые глаза. — Очнулся! Господин Жиро, он очнулся! — заверещала одна из медсестер. Жиро поспешно кинулся обратно к пациенту. — Эмма, держите бинт с нашатырем, он может в любой момент снова потерять сознание! Следите, что бы он не закрывал глаза! Для него закрыть глаза, значит умереть! — быстро распоряжался врач, — Бертран, скобки, быстрее! Эдмон почти ничего не понимал. Единственное, что он чувствовал это нестерпимую, адскую боль. Как будто из его тела медленно вытаскивали внутренности. Ком тошноты подступал к горлу удушливой волной вместе с криком, вместо которого получался лишь хрип и жалобный, умоляющий стон. Хотелось снова закрыть глаза, уснуть, потерять сознание, умереть. Что угодно, лишь бы не чувствовать этой боли и этот ужасный запах. Зачем эти люди пытаются вернуть его к жизни, когда он больше всего желает смерти? Почему они не могут дать ему просто умереть, как герою, что бы о нем мельком написали в какой-нибудь газете. И главное чтобы эта боль прошла. В этот миг он ненавидел их всех, за то, что они борются за его жизнь. — Господин Жиро, может быть, дать ему морфин? — спросил Бертран, который уже принес скобки и теперь ожидал дальнейших распоряжений. — Было бы не плохо, но под рукой его у меня нет, а медлить нельзя! — возбужденно прокричал врач и смочил спиртом чистый бинт. Эдмон уже очень четко все осознавал. За это можно было сказать спасибо Эмме, которая добросовестно продолжала держать тряпку с нашатырем возле его лица. От этого боль стала только сильнее ощущаться. Жиро тем временем начал промывать рану, протирая её пропитанным спиртом бинтом, который мгновенно становился кроваво красным. Боль, ещё более сильная, чем раньше пронзила все тело, и Эдмон непроизвольно дернулся, издав короткий умоляющий стон. — Бертран, держите его! И руки, руки держите! — скомандовал Жиро и Дюран почувствовал, как Бертран сжал его запястья своими руками, как тисками. Эмма своей заботливой рукой поспешно сунула ему в зубы какой-то деревянный стержень. Врач тем временем уверенным движением взялся за скобки и приступил к операции. Эдмону хотелось кричать, метаться в разные стороны, биться головой об стены от этой боли. За что ему это? Он ведь хотел смерти. Смерти, а не адских мучений. Стискивая зубы и неподвижно глядя в одну точку, Дюран мысленно приказал себе терпеть. Почему он не может умереть сейчас? Или ему отказано во всем, даже в спокойной смерти? Да, не совсем то, что он себе представлял. Не геройская смерть от вражеской пули, которая настигнет его, когда он будет вести в атаку свой батальон, а смерть на операционном столе. Что ж, тоже не плохо. Все вокруг снова погружалось в пустоту, тишину и темноту. — Все, Бертран, можете отпускать его, — скомандовал Жиро. — Эмма, приведите его в себя, я хочу посмотреть, как он держится. В нос снова ударил противный запах нашатыря, и сознание снова стало возвращаться. Жиро осторожно прощупал пульс сначала на запястье Эдмона, а потом на шее и, наконец, произнес: — Ну что ж, капитан Дюран, с возвращением! Вы можете гордиться собой. Дюран с усилием повернул к нему голову и посмотрел на него бесцветным и мутным взглядом. — Я хотел умереть, черт бы вас побрал, — хотел, было, прошептать он, но бледные, пересохшие губы отказывались подчиняться. Жиро недоуменно поднял брови, пытаясь понять, что говорил раненый, и снова подозвав Бертрана, распорядился: — Пусть его перенесут в палату. И ради всего святого поаккуратнее. Если он выкарабкается, я назову это чудом. Если умрет, то, как говориться, война есть война.

***

Блан молча шел по лагерю. Он, как и все, конечно же, слышал о том, что случилось. Ему, как и многим, казалось, что это было не случайно: Сент-Арно хотел увидеть своего нового адъютанта в действии, и он увидел. Пятнадцать человек, которым Эдмон помог выбраться из окопа, были живы и, по мнению Блана, это заслуживало уважения. Он не знал, да и не хотел знать, что толкнуло Дюрана на этот поступок — если бы он начал копаться в истинных мотивах, то знал, что его бы непременно ждало разочарование. Он знал о дурной славе Эдмона, и не только от Ларже, и догадывался, что он сделал это не из любви к своим подчиненным, не из благородства, но и не из жажды славы. Внимательно приглядевшись к новому адъютанту своего маршала, Блан понял, что единственное, что руководило этим человеком — это странное и сильное желание смерти, и необъяснимое бесстрашие перед ней. Странно было видеть эти качества в человеке, который по рассказам безумно любил жизнь. Он нашел Рене на его излюбленном месте, площадке с которой открывался вид на море и холмы, поросшие кучерявым, редким лесом. Ларже тяжело опирался на некое подобие трости, так как хоть рана его и оказалась не очень серьезной, ходить было затруднительно. Несколько минут они стояли молча, пока молчание не стало невыносимым. — Как он? — поинтересовался Блан. — Жив, — Рене пожал плечами. — Жиро говорит, что опасности нет. Это огорчает. — Рене, он не так уж и плох, если быть честным, — Блан старался не встречаться глазами с другом. — Что я слышу! — воскликнул Ларже, яростно сверкнув глазами. — Рене, он вытащил из-под обстрела пятнадцать человек, в том числе тебя, — Анхель взглянул на лейтенанта. — Пусть из своих убеждений, но он все же был готов отдать жизнь. — Мне жаль, что он не умрет вот так, потому что такие как он не умирают, — задумчиво ответил Ларже и, поймав вопросительный взгляд Блана, пояснил, — Мерзавцы всегда выживают, Анхель, всегда. — Да, пусть он не был праведником, но сейчас он совершил поступок действительно достойный, — спокойно возразил Блан. — Может единственный достойный за всю прожитую жизнь, но я чувствую к нему сейчас больше уважения, чем к тебе. — Переметнулся в стан врага? — ехидно усмехнулся Рене. — Нет, но ты мог бы тоже уважать его, — Блан повысил голос, впрочем, оставаясь внешне вполне спокойным. — Он прекрасно знал, кто ты и за что ты его ненавидишь, но он вытащил тебя первым. А ты не можешь быть благодарным ему за то, что он спас тебе жизнь. — Я не просил его об этом, — гордо вскинул голову Ларже. — Как же я ненавижу вашу южную спесь, — почти прошептал Блан. — Вы лучше сорветесь в пропасть, чем примите руку от своего врага. — А я ненавижу вашу столичную двуличность, — спокойно ответил Ларже, однако в его глазах сверкнул странный огонек. Блан оскорблено поднял голову и с презрением посмотрел на лейтенанта, который отвернулся, не отвечая на этот взгляд, и поняв, что разговор закончен быстрым шагом пошел прочь в сторону госпиталя. Ему захотелось поговорить с непосредственным предметом спора.

***

Герцог, а теперь и капитан, де Дюран располагался отдельно от остальных раненных. Единственным его окружением были грязно-белые стены госпитальной палатки, с прорезанным окном, выходившим на куст растения с прекрасными розовыми цветами. Это было, пожалуй, единственным утешением, хотя куст и окно ему видно не было. Возле изголовья кровати стояла табуретка, на которой была лишь кружка воды и пустая тарелка. Напротив кровати, стоял плетеный стул, на спинке которого висел черный с золотом парадный мундир Дюрана. На сиденье стула лежали револьвер и короткий конкурный хлыст с рукоятью в виде головы лошади. С боку была прислонена вложенная в ножны сабля. Эдмон лежал бесцельно глядя в потолок и даже не повернул голову, когда к нему, откинув занавеску, вошел Блан. В руке он сжимал те самые часы, с которыми его нашли и которые он ни разу не выпустил из рук. — Добрый день, капитан, — Блан остановился в полуметре от кровати. — Я хотел осведомиться о вашем самочувствии. Эдмон медленно перевел на него взгляд и негромко ответил: — Благодарю, я превосходно себя чувствую. Немного помолчав, он негромко спросил: — Как Ромини? — Ему повезло меньше, чем вам. У него пробита голова и несколько осколочных ранений. Но он в сознании, — пожал плечами Анхель и добавил: — Вы оба держались в бою достойно. Эдмон глубоко вздохнул и закрыл глаза. Он даже в бою не был. Всего лишь вытащил из штурмуемого укрепления нескольких человек. Оставалось надеяться, что хоть кто-то из тех людей выжил. — Почему вы это сделали, Дюран? — без предисловий спросил Блан. Дюран молчал несколько мгновений, продолжая смотреть в потолок, а затем произнес: — Я хотел смерти. — В таком случае не проще вам было бы просто застрелиться? — Анхель уселся в ногах кровати и внимательно вгляделся в лицо собеседника. — Застрелится? — переспросил Эдмон с усилием поднимаясь на локте и усмехнувшись добавил, — Я хотел умереть красиво и благородно, что бы доказать себе, что я не только пьяница и развратник. — Вы хотели доказать что-то себе своей смертью? — непонимающе переспросил Блан. — Да, — спокойно ответил Дюран, — Я хотел понять, каково это, чувствовать, как из вас уходит жизнь, не сразу, а постепенно, медленно, когда ваш мозг не затуманен алкоголем. Когда вы понимаете, что умираете. Я хотел понять, что чувствуешь, когда понимаешь, что ещё мгновение и тебя больше не будет. — Ну что ж, вы живы и если судить по тому, что Жиро похоронил вас, вы помните эти ощущения, — Блан неуверенно качнул головой. — Мне хотелось дышать, — Эдмон внезапно вскинул голову и посмотрел в глаза Блана. — Как можно больше вдохнуть перед тем, как умереть. Это как помешательство, когда вы перестаете понимать, где вы и что вы. По сути, даже осознания смерти нет. И в какой-то миг все чувства притупляются. — И о чем же вы вспоминали в свой, как вам казалось, последний миг? — спросил Анхель и Эдмон отвел глаза. Блан молча кивнул. — Мне нравилось, то, что я видел, — наконец ответил Дюран, снова подняв глаза на капитана, — И если бы мне было суждено тогда умереть, то это была бы счастливая смерть. — Вам нечего здесь делать, Дюран, — решительно сказал Блан после недолгого молчания. — Вернитесь туда, откуда вы приехали и перестаньте желать себе смерти. Вы уже почувствовали её дыхание и получили то, что хотели. Вам здесь не место. Эдмон покачал головой, говоря этим, что он ни за что никуда не вернется, пока не исполнит свое намерение и не отдаст свою жизнь Франции. — Ах да, я забыл, вам некуда возвращаться, — Блан иронично приподнял брови. — Вам так необходимо издеваться надо мной? — Дюран продолжал смотреть в потолок. — Я не издеваюсь над вами. Это было бы низко с моей стороны, — Блан нагнулся чуть ниже, так, что бы Эдмон мог хорошо его слышать. — Мне действительно некуда вернуться, капитан. У меня нет жены, нет детей, потому что всю свою жизнь я провел в армии. Мои родители умерли не оставив мне состояния, на которое я мог бы жить. Все мои друзья здесь. Там у меня нет ничего. А у вас есть титул и деньги, есть ваша таинственная возлюбленная… — Не все так просто, — Эдмон слегка повернул голову, чтобы не встречаться взглядом с настойчиво настроенным Бланом. — О да, я наслышан о ваших любовных победах, — Блан кивнул. — Эта таинственная незнакомка, она одна из них, да? Одна из соблазненных и брошенных вами женщин? — Она должна была стать моим Аркольским мостом или Тулоном. — А стала вашей битвой при Ватерлоо, не так ли? — Блан печально улыбнулся. — Не совсем. Я выиграл, но эта победа похожа на поражение, — Эдмон замолчал, переводя дыхание, и затем снова продолжил, внезапно повернувшись к Блану и вопросительно взглянув на него. — Что мне делать, Блан? — Сюда едет генерал Д'Эвре. У меня, у нас всех, есть предположение, что вы будете отправлены в отставку или переведены в штаб в связи с ранением, — Блан выпрямился и, осторожно натягивая белоснежные перчатки, продолжал, — И в том, и в другом случае вы будете отправлены во Францию. Найдите её. И скажите ей то, что вам следовало бы сказать раньше, но вы почему-то этого не сделали. Что это будут за слова решать вам, но мой вам совет: послушайтесь сердца, а не разума и скажите ей то, что захотите сказать в ту минуту, когда вновь увидите, а не то, что вы придумайте за долгие дни, проведенные в ожидание встречи. — Один бог знает, захочет ли она меня видеть и говорить со мной, — Дюран продолжал смотреть на Блана. — Как мне сказать ей, что я предпочел видеть её любовницей, а не женой, потому что любил, что я бросил ее, потому что любил, что я хотел умереть, потому что любил? Блан, все, чем я владел, все великолепие, которое мне принадлежало в случае моей смерти должно стать её, так я написал в своем завещании, потому что я люблю её. И мне легче сейчас умереть, что бы она узнала, как я любил… — Вы боитесь, капитан, — покачал головой Блан. — Боитесь, что она отвергнет ваше чувство, как вы сами его отвергали, да? — Возможно, — Эдмон снова устремил взгляд в потолок. Блан снова присел на краешек стула и, наклонившись к герцогу, проговорил: — Не бойтесь. Людям свойственно ошибаться. Вы не знаете, что чувствует и чувствовала к вам эта девушка. Быть может, она тоже любит вас. Эдмон резко повернул голову к лейтенанту и слабым голосом прошептал: — Вы думайте, я не предполагал это? Иногда мне казалось, что это и в самом деле так, но… Я просто видел, то, что желал видеть больше всего. Да, Ида не так плоха, боже, она почти совершенство, но она не тот человек, который способен на любовь. — Как и вы, не так ли? Если бы год назад вам кто-то сказал, что вы полюбите женщину больше, чем свою жизнь, поверили бы вы этому человеку? — Блан продолжал глядеть в глаза Дюрана и этот взгляд словно гипнотизировал. — Вы всегда успеете умереть и сделать её богатой, но вот признаться в своих чувствах и получить ответ, который может оказаться таким, какой вы ждете… Любовь не то чувство, которого стоит стыдиться. Эдмон коротко кивнул, пожимая руку Блана. — Я не знаю почему, капитан, но вы запали мне в душу, — усмехнулся последний, поднимаясь. — Хотя признаюсь, сначала я вас недолюбливал. Но в вас ещё есть что-то человеческое. — Блан, — Эдмон все ещё не отпускал его руку, — у меня было мало друзей в жизни. Честно сказать только один. Я хотел бы, что бы вы были вторым. — Для меня это будет честь, капитан, — улыбнулся Блан, слегка пожимая сжимавшую его запястье руку. — Эдмон, — слабо проговорил Дюран, — Меня зовут Эдмон. — Анхель, — кивнул в ответ Блан и, улыбаясь, вышел.

***

29 сентября, через две недели после того, как французская армия высадилась в Крыму, случилось то, что мало кто ожидал, но то, что было в принципе ожидаемо — заболел холерой и умер маршал де Сент-Арно. Ожидаемо это было потому, что состояние здоровья маршала в последнее время оставляло желать лучшего. Неожиданно — потому что никто не предполагал, что столь необыкновенный человек, как де Сент-Арно может заболеть чем-то вроде холеры и покинуть этот мир по пути в Константинополь, так и не выиграв свою последнюю войну. Учитывая все обстоятельства его жизни, хотелось сказать, что эта смерть была глупой. Принявший командование генерал Канробер, казалось, тоже был немало удивлен своим внезапным повышением, но прекращать продвижение французских войск к Севастополю не стал. Армия внезапной потерей командующего полностью деморализована не была, а значит угрозы поражения не было. Эдмона новость о кончине де Сент-Арно застала все еще в госпитале и, что было удивительно, в первую очередь он подумал о Ромини, который лишился своего любимого и единственного командира, под руководством которого стремительно преодолел подъем от младшего офицера до адъютанта по особо важным поручениям. Дюрану даже было жаль, что сам он пробыл под командованием этого необычного и интересного человека так мало времени. Впрочем, у этого события было последствие, которое волновало Дюрана куда больше судьбы Данте Ромини: его собственная судьба была решена и решена не так, как ему хотелось бы. Теперь, после смерти маршала ему предстояло вернуться в Париж и, исходя из того, что сюда, в Крым, ехал генерал Д'Эвре, решение это было окончательным. В Париже, судя по всему, смерть де Сент-Арно не только никого не удивила, но и даже ожидалась. С политикой Эдмон всегда старался иметь как можно меньше общего, потому что прекрасно разбирался в том, что в основном двигало теми, кто вершил ее. Кроме того, герцог Дюран неплохо знал натуру Наполеона III. Все это говорило против анализа решений, которые были приняты за сотни миль от того места, где должны были исполняться. Конечно, отказываться от своего права на смерть без ожесточенного словесного боя Эдмон не собирался, но чувствовал, что сил на этот поединок у него нет. В словесных баталиях генерал Д'Эвре был не менее искусен, чем его крестник. Политическая арена развивала красноречие куда лучше светских споров.

***

Дюран услышал шорох полога и повернул голову. Он не ждал посетителей сегодня, но знал, что это прибыл генерал Д'Эвре. И знал зачем. У него было достаточно времени, что бы обдумать то, что он скажет генералу и достаточно времени, что бы обдумать то, что сказал ему Блан. Кроме того, новость о прибытии штабного генерала из Парижа разлетелась по госпиталю с молниеносной быстротой. — Ну что ж, капитан Дюран, я слышал, вы уже побывали в руках смерти, к которой так рвались? — усмехнулся генерал, присаживаясь на стул. Эдмон даже не повернул к нему головы. — Впрочем, я здесь, чтобы сообщить тебе, что ты освобожден от дальнейшего прохождения воинской службы. Де Сент-Арно, как ты знаешь, умер, и делать тебе здесь больше нечего, — уже серьезно продолжал генерал. — Звание будет за тобой оставлено, но ты сам должен вернуться в Париж. Франция не может рисковать такими людьми как ты. Можешь считать это небольшим подарком крестного его любимому крестнику. — Подарком? — переспросил Эдмон, и его губы презрительно искривились. — Я подумал, что теперь, после того, как ты побывал, наконец, на войне, ты оставишь свои мысли о смерти, — спокойно ответил генерал Д'Эвре, продолжая не отрываясь смотреть на племянника. — Никто мне не возражал, поэтому это решение было принято единогласно. — Вы хотели сказать «единолично», дядя? — презрительная усмешка герцога превратилась в ироничную. — Вы ведь даже не подумали о том, что бы спросить моего мнения. Генерал приподнял голову и, взглянув на крестника сверху вниз, сказал: — Когда служишь Франции, твою судьбу решает она. — Вам ведь легко говорить об этом, потому что вашу судьбу Франция никогда не решала. После того, как я увидел, что Франция может рисковать тысячей человек, каждый из которых был в сотню раз лучше меня, ваши слова звучат неубедительно, — холодно ответил Дюран. — Кроме того, мне доверили… — Эдмон, — резко прервал его генерал, — то, что ты сейчас можешь говорить со мной уже чудо. Ты — последний представитель старинной герцогской семьи, беспечное отношение к своей жизни непростительно. — И что? — все так же холодно продолжал Эдмон. — Это не дает мне права на смерть на поле боя? — Это в принципе не дает тебе права на смерть, — голос генерала был все ещё жестким. — Если бы я знал, что тебе всерьез захотелось покончить с собой столь оригинальным способом, я бы ни за что не отпустил тебя сюда. Я рассчитывал, что война тебя напугает, и ты вернешься обратно сам, но ты оказался таким же упрямым, как твой отец. Франция не может… — Франция все может, господин генерал. Франция была готова отправить меня на эшафот, чтобы я умер как преступник. Это Франция могла допустить, такая смерть подходила для герцога де Дюрана, — Эдмон с усмешкой приподнял бровь. — А его же смерть на поле боя она допустить не может. — Эдмон… — попытался возразить генерал, но Дюран прервал его, приподнимаясь на локте и глядя на Д'Эвре горящими глазами: — Франция все допускает, император все допускает, Бог все допускает. И я хочу умереть, как герой, раз пришло время умирать. — Эдмон, выслушай же меня, наконец! — гневно воскликнул Д'Эвре, теряя терпение. — Да, Франция готова была отправить тебя на эшафот, потому что тогда шла речь о правосудии, а закон един для всех. А то, что ты творишь сейчас это глупое самопожертвование ради женщины. И я проделал путь из столицы сюда не ради праздного развлечения. У меня есть дела куда более важные, чем беседа полуживым племянником в попытке образумить его. — Может быть, сейчас речь идет тоже о правосудии, только куда более верном, — прошептал Эдмон, откидываясь на подушку. — Ты отправляешься в Париж, как только поправишься. Все документы уже подписаны и утверждены. Буду рад видеть вас в столице, господин герцог, — безапелляционно подытожил генерал и, развернувшись на каблуках, ушел, резко, почти со злостью, откинув полог. Эдмон дернулся, пытаясь приподняться, желая бросить в след дяде, что-то саркастично-дерзкое, но ощутив пронзительную боль, тихо застонал, ложась обратно. Ему не давали даже умереть.

***

Поскольку теперь его внезапно начавшаяся военная карьера так же внезапно завершилась, Эдмон не видел смысла задерживаться в Крыму, хотя Жиро настаивал на более длительном лечении. Героя битвы на Альме, как его в шутку называл Блан, ждало бесславное возвращение домой. И, если бы не безапелляционный тон Жиро, Дюран уехал бы во Францию в тот самый день, когда генерал Д'Эвре принес ему приказ о его отставке. Раз остаться было невозможно, он не хотел отсрочивать отъезд, тем более что чувствовал себя вполне сносно, когда не делал резких движений. Впрочем, был человек, не попрощавшись с которым он не желал покидать Крым и человеком этим был полковник Ромини. Жиро был категорически против этой встречи, так как Данте был ещё слишком слаб, но настойчивость Эдмона оказалась сильнее. Состояние Ромини, впрочем, и в самом деле оставляло желать лучшего. Когда Эдмон вошел к нему, Ромини лежал, закрыв глаза и, казалось, даже не дышал. На голове была широкая, закрывавшая лоб, повязка, левую щеку и часть шеи украшал медленно заживавший ожог. В первое мгновение Эдмон хотел, было, развернуться и уйти, но бодрый, хоть и тихий голос итальянца остановил его: — Не уходите, Дюран. Подняться я не могу, но поговорить с вами вполне в силах. — Жиро был против моего посещения, — улыбнулся Эдмон. Ромини открыл глаза и, весело прищурившись, посмотрел на собеседника. — Я знаю. Именно поэтому я лежу здесь и умираю в большей степени от скуки, чем от ран. Но я был уверен, что именно вам достанет упорства пробиться ко мне. Вы, впрочем, я слышал, тоже немало пострадали на Альме? — Да, — кивнул Эдмон. — Но, как видите, я уже здоров. — И уезжаете в Париж. Это не было вопросом, Данте говорил утвердительно, но Эдмон все же кивнул в ответ. Оставалось только догадываться, откуда полковник располагал всеми сведениями, находясь в почти полной изоляции. Ромини слабо улыбнулся и снова закрыл глаза, сделав глубокий вдох, который, видимо, отозвался ему резкой болью, потому как он едва уловимо повел бровями. — Самое глупое сражение на моей памяти, — серьезным тоном произнес Данте после не долгого молчания. — Представляете, Дюран, ведь кто-то в нем все же умер. — Кто-то сумел получить в нем звание героя, — Эдмон слабо улыбнулся, а Ромини глухо, еле слышно, рассмеялся. — Да, слухи о вашем героизме дошли даже до меня, — произнес Данте и, внимательно посмотрев на герцога, спросил: — Слышал, кстати, вы все же нашли общий язык с Бланом? — Он проявил ко мне некоторое участие, — неопределенно пожал плечами Эдмон. — Анхель Блан хороший офицер и хороший человек, — со знанием сказал Ромини. — То, что со мной он находился в конфронтации, ничуть не умаляет его достоинств. Я смело могу сказать, что для меня было честью служить рядом с ним. — Было? — переспросил Дюран, заметив, как спокойно и часто Ромини говорит в прошедшем времени, словно карьера его была уже закончена. — Вы ведь знаете, что маршал умер. Я воевал с де Сент-Арно ещё в Алжире, — прошептал Ромини и уголки его губ слабо дернулись. — Я сделал карьеру под его командованием. Боюсь теперь, когда я потерял единственного, кому хотел бы служить, мне тоже придется уйти в отставку. — Пожертвуете такой карьерой, Ромини? — спросил Эдмон, приподнимая бровь. Данте махнул рукой так, как будто речь шла о чем-то совершенно незначительном. — Я ушел в армию наивным и восторженным юношей, герцог, потому что отец требовал, что бы я нашел свое место в жизни, — проговорил он. — Тогда я и в самом деле нашел его. Но теперь оно не здесь. Такое случается, когда вы достигаете возможного для себя предела. Главное, лишь понять, что на этом месте вам больше нечего делать. — И что же вы будете делать? Ромини пожал плечами и, переведя взгляд с собеседника на потолок, ответил: — Уеду в Италию, во Флоренцию, к родным и попытаюсь найти себе жену среди тосканских полей. Почему бы и нет, в конце концов? Я слишком долго старался быть французом, будучи итальянцем. — Уверен, это будет самая прекрасная женщина в Тоскане. На меньшее вы никогда не согласитесь. — Как вы оптимистичны, герцог, — Данте засмеялся хриплым смехом, больше походившим на кашель. — Я, честно говоря, не уверен, что теперь хоть одна молоденькая и прекрасная барышня взглянет на меня. — Женщины любят боевые шрамы, вам ли не знать. Обязательно напишите, когда определитесь с тем, которая станет вашей супругой, Ромини, — усмехнулся Дюран. — Я отправлю вам свадебный подарок. — А я надеялся, что вы приедете лично и непременно со своей загадочной Идой, — тон у Ромини был несколько оскорбленный, но веселый прищур глаз говорил о том, что он не рассержен. — Непременно, если вы захотите меня видеть на вашей свадьбе, — Эдмон легко и несколько шутливо поклонился. — Человек, любящий Италию так, как вы, должен побывать на итальянской свадьбе, — со знанием дела изрек Ромини, снова обращая взгляд к потолку. — Так почему бы не на моей? У нас во Флоренции много интересных свадебных традиций. Кстати, позволите дать вам совет, хоть я и зарекся больше не давать вам их? — Разумеется, — рассеялся Эдмон. — Вы, пожалуй, можете даже не спрашивать моего позволения на это. Вы за то время, что мы с вами знакомы дали мне советов больше, чем кто бы то ни было за всю мою жизнь. — Надеюсь, они хоть немного помогли вам, — Ромини тоже усмехнулся. — Так вот, Дюран, если вам нужно будет переступить через себя ради собственного счастья, сделайте это. Быть гордым и несчастным красиво, но глупо. — Приму к сведению — кивнул Дюран. Данте снова слабо улыбнулся. — Так что идите, Дюран и сделайте уже, наконец, то, что должны были сделать вместо того, что бы ехать сюда, — произнес он, облизывая пересохшие губы. — И помните: никогда не берите чужого и никогда не отдавайте свое. По крайней мере, без боя.

***

Герцог Дюран покинул Крым в тот же вечер. Позади оставались сражения, грохот оружия, стоны умирающих, холера и прочие прелести войны, но Эдмон с трудом мог представить, что ждет его на родных французских берегах. Он пробыл на войне почти два месяца. Слишком мало, чтобы переосмыслить жизнь, но достаточно, чтобы забыть ее. Погода стояла прекрасная и почти безветренная, море было спокойным, и в сумерках в самом деле казалось черным. Казалось, что можно опустить в него руку и на пальцах останется прохладная и вязкая темнота. Чайки собирались около берега, изредка издавая пронзительные крики. Волны с приятным, тихим всплеском ударялись о борта парохода, который медленно удалялся от берега. Эдмон, впрочем, предпочитал смотреть на море, в которое опускалось красно-оранжевое солнце, в то время как несколько английских офицеров, покидавших Крым вместе с ним, разглядывали оставляемый позади берег, негромко переговариваясь. К несчастью для Дюрана, общество офицеров-англичан должно было стать для него единственным обществом на время этого короткого плаванья. Впрочем, его это мало волновало: куда больше его мысли сейчас занимало собственное возвращение в Вилье-сен-Дени. Со времени своего отъезда он не получил ни одного письма. Конечно, кроме Клода писать ему было некому, а его собственное прощальное письмо слишком ясно говорило о том, что следующей встречи не состоится, но все же казалось странным, что Клод не предпринял ни одной попытки связаться с ним. Оставалось надеяться лишь на то, что по какой-то причине отправленные ему письма потерялись где-то в дороге, отправились на дно вместе с почтовым кораблем или исчезли еще каким-то невероятным образом. Эдмона это волновало по одной простой причине: он понятия не имел куда возвращался. Даже в таком тихом и спокойном месте, как Вилье-сен-Дени жизнь, хоть и размеренно, но все же шла, и кто знает, что могло случиться, а время его отсутствия.