Дикие розы

Париж, уже ставший для герцога Дюрана чем-то вроде туманного сна, встретил своего блудного сына плохой погодой и сильным ветром. Нагроможденные друг на друга, словно монолитные дома давили на человека, успевшего за эти несколько месяцев привыкнуть к свободным просторам военных лагерей. Не хватало чистого, высокого неба, прозрачного воздуха и морского простора крымского побережья. Бытовые проблемы парижан и вовсе казались чем-то мелким и несущественным рядом с горестями тех, кто оставался лежать в полевых госпиталях за много миль отсюда. Эдмону то и дело вспоминался судорожно хватавший воздух Ромини с окровавленным лицом, тяжело взбиравшийся на пригорок Блан, перепачканный землей и чужой кровью. Вспоминались трупы и разгуливавшие возле них, в ожидании пира, вороны. А ведь, Эдмон говорил себе это всякий раз, он даже не видел настоящей ожесточенной войны, наподобие той, в которой когда-то участвовал его отец. К генералу Д’Эвре он направился сразу же, даже не заглядывая в свой парижский дом. Сделал он это лишь потому, что понятия не имел, что ему теперь следует делать в этом дышавшем жизнью городе, от которого он успел отвыкнуть. Это чувство неприкаянности не нравилось Эдмону хотя бы потому, что он никогда ранее его не испытывал, не смотря на то, что провел в путешествиях большую часть своей юности. Эти несколько недель, которые он провел на линии фронта, казалось, вытрясли из него остатки души, оставив горькое послевкусие разочарования в самом себе. В приемной генерала было, как всегда, относительно безлюдно. Секретарь сидел за столом, старательно переписывая какой-то документ с чернового листа на бумагу с гербом. В углу ожидал приема полковник с седеющими висками, который от скуки беседовал с молодым человеком в темном сюртуке. Отдавая свою карточку секретарю, Эдмон невольно задержал взгляд на этом юноше, с сожалением подумав, что он, должно быть, ищет здесь покровительства, мечтая о военной карьере. Отчетливо вспомнился всегда улыбавшийся капрал, преследовавший его всюду, где только можно. Молодой человек заметил направленный на него взгляд и, смутившись, опустил голову, словно желая спрятаться. Полковник тоже взглянул на нового посетителя, и Эдмон услышал как, он шепнул своему собеседнику: — Герцог де Дюран, двоюродный племянник генерала, кажется. Эдмону было даже странно не услышать рядом со своим именем слова «тот самый» или какое-нибудь другое выражение, которое обычно употреблялось в таких случаях, а применительно к его фамилии и вовсе казалось неотъемлемой частью. — Господин генерал готов принять вас, — сообщил секретарь, прерывая поток мыслей Дюрана. Коротко кивнув, Эдмон проследовал в кабинет своего крестного, мысленно отметив, что ему, как посетителю, отдали предпочтение, оставив двоих других, которые, несомненно, провели в приемной куда больше времени, чем он, дожидаться дальше. Генерал Д’Эвре сидел за столом и пил кофе с таким важным видом, словно носил не генеральские знаки, а по меньшей мере, корону императора. — А, племянник, — произнес он таким тоном, словно расстался с Эдмоном только вчера в гостиной общих знакомых. — Вижу, ты вполне жив и даже здоров. Что ж, присаживайся. Последние слова генерал сопроводил широким жестом, указывая на кресло перед столом. Эдмон молча сел в кресло и сложил перед собой руки. — Может быть, кофе? — поинтересовался генерал и, получив отрицательный ответ, спросил, прищурившись: — В таком случае, может быть вина? — Не откажусь, — равнодушно ответил Эдмон, следя за тем, как генерал не торопясь прошелся к шкафу и, отперев его, достал бутылку и бокал. — Признаться, я не рассчитывал на столь скорую встречу. — Я только что прибыл в Париж. Решил не затягивать с делами, — ответил Эдмон, принимая полный бокал, но отчего-то, не сделав и глотка, поставил его на стол и снова сложил перед собой руки. Генерал усмехнулся и снова занял свое место за широким, заполненным бумагами столом. Эдмон молчал. — Все бумаги уже составлены и подписаны, как я уже говорил, — Д’Эвре одним глотком опустошил небольшую кофейную чашку и отставил её в сторону. — Так что официально ты — капитан французской армии в отставке. Никаких привилегий это не дает, но я думаю, ты сможешь непринужденно упомянуть об этом в разговоре. — Да, наравне с моим юридическим образованием и обвинением в убийстве, — ответил Эдмон с плохо скрываемой иронией. — Думаю, это будет прекрасно развлекать собеседников, которым вздумается заскучать в моем обществе. Генерал Д’Эвре поморщился, как от слабой и внезапной зубной боли и произнес: — Это излишняя ирония, дорогой племянник. Не вижу оснований для недовольства, так как мне казалось, что того времени, которое ты провел под командованием маршала, тебе хватило, чтобы наиграться в войну и бессмысленное самопожертвование. Этого Дюран отрицать не мог: войны ему и в самом деле хватило. Поэтому он лишь пожал плечами и уклончиво ответил: — Мне всегда и всего мало, дядя, я думал, это вы заметили. В любом случае, я намерен вернуться в Вилье-сен-Дени и закончить некоторые дела, которые, как оказалось, остались незавершенными. — Я надеялся, что теперь, когда ты… — начал было генерал, но Эдмон остановил его резким жестом. — У меня было много времени на раздумья. Я бы даже сказал, что более чем достаточно, — проговорил он, поднимая глаза и глядя на крестного пристальным, почти пронзительным, взглядом. — И я подумал о том, что раз уж мы вспоминаем друг о друге только когда, одному из нас требуется помощь другого, то не лучше ли нам избавиться от этого лицемерия раз и навсегда? Несколько мгновений генерал Д’Эвре настороженно глядел на племянника, оценивая серьезность сказанных слов, но затем, придя к выводу, что все это очередная пустая угроза, сухо рассмеялся: — Возможно, тебе и в самом деле стоило отдохнуть с дороги. Мы обязательно продолжим этот разговор, когда ты будешь более спокоен. — Я в трезвом уме и твердой памяти, дядя, — резко отозвался Эдмон. — А этот разговор мы не можем закончить уже на протяжении нескольких лет, потому как вы и прочие мои родственники не желаете понять, что не получете и сантима из моих денег ни когда я умру, ни тем более пока я жив. — И что же ты будешь делать со своим состоянием? — снова рассмеялся генерал. — Будешь топить камин банкнотами? То, что на лице Эдмона не дернулся ни один нерв, означало для генерала Д’Эвре не только то, что его шутка мало удалась, но и то, что племянник совершенно определенно не собирался шутить. — Завещаю все католической церкви. Давно хотел поставить их в это несколько неловкое положение, — слова герцога Дюрана можно было бы принять за шутку, если бы не его холодный взгляд и не менее холодный тон. — Или прикажу выбросить их на ветер с колокольни Нотр-Дама. Не менее символично, не находите? — Знаешь, — генерал откинулся на спинку своего кресла и, соединив кончики пальцев, не сводя пристального взгляда с Эдмона, — мне всегда было интересно, что ты так ненавидишь в собственной семье. — Охотно положу конец вашим мучительным размышлениям, — усмехнулся Дюран. — Тоже самое, что я ненавижу во всех остальных людях. Расчетливую мелочность. Я прекрасно знаю, кто и как с вашего молчаливого согласия и одобрения пользовался моими деньгами после смерти отца. Вы всегда были осведомлены о том, что делал я, а я, в свою очередь, всегда прекрасно знал, что делаете вы. Вы полагали, что если меня предоставить самому себе и дать мне полную свободу, я не обращу внимания на ваши, как вам казалось, скромные аферы. Скажите честно: вы ведь все надеялись, что однажды меня найдут мертвым в каком-нибудь борделе? — Если бы не моя забота, — голос генерала был спокойным, но стальные нотки, появившиеся в нем, сделали его более жестким, — то ты бы и в самом деле окончил свою жизнь трагично в самом её начале. Поэтому я считаю, что я вправе требовать от тебя некоторой поддержки. — Не пытайтесь убедить меня в том, что вы незаменимы, дядя, — Эдмон резко поднялся и взглянул на генерала Д’Эвре сверху вниз. — Стоило мне попасть в какую-либо сомнительную историю, как вы отворачивались от меня и делали вид, что не имеете ко мне никакого отношения. Довольно, я устал от этого. Я безмерно благодарен вам за то, что вы для меня сделали и еще больше за то, что вы не сделали, но боюсь, на этом наши пути расходятся. Вы полагаете, я не знаю в чем причина вашего повышенного интереса ко мне и моему состоянию? — Дорогой племянник, мы, если ты помнишь, родственники, а родственники должны поддерживать друг друга в час нужды. Мне казалось, тебе это должны были говорить в той школе, в которой ты провел детство. Эдмон тяжело вздохнул и, решив больше не говорить туманными намеками, выдохнул: — Я знаю, что ваша карьера сейчас может закончиться. И знаю почему. И считаю, что вы сами виноваты в этом. Сомнительные предприятия всегда кончаются подобным образом. — Ах, вот оно что, — протянул генерал и криво усмехнулся. — Что ж, отдаю тебе должное, племянник, ты и в самом деле неплохо осведомлен. — Благодарю, — коротко кивнул Дюран. — Так вот, дядя, вы приобрели положение, пользуясь связями моей семьи и именем моего отца, хотя вы даже произносить его не имели права. Вы сделали это сами. С помощью моих денег, разумеется, но все же сами. Поэтому теперь, когда последствия вашей неосмотрительности настигают вас, будьте добры, справляйтесь с ними тоже сами, как всегда делал я. Если это был в состоянии сделать восемнадцатилетний юноша, имевший мало представлений о жизни, то вам, с вашей мудростью и жизненным опытом, о которых вы постоянно упоминаете, не составит труда решить ваше затруднение. Генерал Д’Эвре, который все ещё сидел откинувшись на спинку кресла и поднеся одну руку к губам, внимательно смотрел на племянника, не сводя с него взгляда во время всей его тирады. — Ты все сказал? — холодно осведомился он, когда Эдмон замолчал. Высокомерную грубость и иронию генерал не мог простить никому, в особенности своему крестнику, который сейчас из одной лишь своей прихоти и злопамятности, отказывал в помощи родственнику. И родственнику весьма близкому, что особенно задевало. — Теперь да. И отныне я считаю этот разговор оконченным раз и навсегда, — коротко бросил Эдмон, отрывисто кивая головой. — Был раз встрече. Надеюсь, следующей не состоится. Проговорив последние слова, он резко повернулся и быстрым шагом покинул кабинет генерала Д’Эвре, пока генерал не придумал какую-либо оскорбительную колкость, которая заставила бы герцога Дюрана вернуться и продолжить этот давно зашедший в тупик разговор. Приемную он миновал так же быстро, не попрощавшись с секретарем, который проводил его долгим, понимающим взглядом, и даже не посмотрев с сторону полковника и молодого человека, тоже глядевших ему вслед. Эдмон, как он сам не раз говорил, не любил затягивать с делами, а осуществление принятого в крымском госпитале решения было для него сейчас делом первостепенным. Почти год назад он уже пообещал себе начать новую жизнь, но не сделал этого. Сейчас у него было куда больше решимости и куда больше понимания того, что он подразумевает под собственной нормальной жизнью.

***

На потом он ничего не откладывал, словно боясь не успеть или передумать. Выйдя от генерала, Эдмон, не останавливаясь ни на минуту, отправился в Вилье-сен-Дени. Встречу с виконтессой Воле он, по совету Блана, не представлял и не планировал, хоть и приближал её наступление, как мог. О том, что произошло в его недолгое отсутствие он не имел понятия и, честно сказать, даже не мог предположить, что случится нечто подобное. Сам он известил слуг о своем скором возвращении еще в тот день, когда пересек границу Франции, но даже если бы письмо и предполагало возможность ответа, дворецкий не стал бы рассказывать о судьбе виконтессы де Воле-Берг. Отчасти потому что предпочитал не вмешиваться в жизнь своего хозяина, помня об увольнении Ману, который позволил себе такую вольность, отчасти потому что не считал, что герцога, покинувшего эту женщину, была важна её судьба. Слуга, встретивший его экипажем на железнодорожной станции Вильводе, также ни словом ни обмолвился о трагедии, разыгравшейся здесь в недавнем прошлом.

***

Запыхавшаяся, раскрасневшаяся Катрин Алюэт словно вихрь ворвалась в гостиную маркизы де Лондор, которая в тот день от скуки решила устроить очередное чаепитие, на которые собирались обыкновенно все сплетницы округи. Не переводя дыхание, словно боясь, что кто-то другой сообщит вместо неё новость, которую никто еще не знал, мадемуазель Алюэт торжественно объявила: — Он вернулся! В самом деле вернулся! Я видела его своими глазами! Только что проехал через город! И, сообщив эту новость, Катрин в ожидании признания и одобрения обвела торжествующим взглядом всех собравшихся дам, которые тут же оживленно заговорили, причем все разом. Все, конечно же, прекрасно понимали о ком идет речь. О том, что герцог Дюран решил вернуться в Вилье-сен-Дени здесь знали, но полагали, что он либо задержится в Париже на неопределенный срок, либо немного попутешествует по Франции, так как теперь он был вновь абсолютно свободен. — Только этого нам не хватало, — тяжело вздохнула маркиза де Лондор, опуская голову на руку. — Что же теперь будет? — спросила мадам Бонн, обращаясь ко всем и в то же время ни к кому. — Я уже не берусь предсказывать, — маркиза Лондор выпрямилась и взмахнула руками. — Но могу точно сказать, что мы ошиблись, подумав, то отъезд виконтессы Воле был концом этого скандала. — Будто бы нам всем было мало этой ужасной истории, — покачала головой Элен Шенье и опустила глаза, разглядывая содержимое своей, почти полной, чашки. Она причисляла себя к пострадавшим в этом действе сторонам, полагая, что расстроившаяся помолвка ее сына и Жозефины дает ей на это право. Впрочем, многие здесь считали также. — Но, разумеется, он вряд ли будет расстроен тем, что Ида сбежала отсюда, — снова заговорила мадам Бонн. — В конце концов, он первым оставил её уехав на эту войну. Это ясно говорит о том, что он хотел навсегда разорвать эту связь. Кто знает, может быть он и не был ни на какой войне. — Был, — качнула головой Эллен Шенье. —Я спрашивала об этом у одной из своих подруг, которая знакома со старшей дочерью генерала Д’Эвре, который приходится ему дядей. — О, что-нибудь еще непременно произойдет, даже не сомневайтесь! — воскликнула Катрин Алюэт, уже немного отдышавшаяся и готовая снова вступить в разговор, не обращая ни малейшего внимания на слова мадам Шенье. — Мы все предпочли бы спокойствие, — негромко произнесла маркиза де Лондор, выражая общее мнение. Но спокойствие, уже однажды нарушенное, навсегда покинуло берега Марны. Примерно такими же фразами и интонациями встретили новость о возвращении герцога Дюрана и остальные жители Вилье-сен-Дени, хотя никому из них он лично не сделал ничего дурного. И все без исключения ждали что же сделает Клод Лезье, который одной стороне трагедии был близким другом, а другой приходился братом.

***

Эдмона, впрочем, мало волновали разговоры обывателей о нем самом. Он проехал через Вилье-сен-Дени в своем великолепном экипаже, запряженном не менее великолепой гнедой парой, и не удостоил взглядом никого, кроме Катрин Алюэт, на которую взглянул так равнодушно, словно она была не более чем пустым местом. Менее всего его заботило сейчас мнение нескольких сплетниц и, по иронии судьбы, именно теперь к ним стоило прислушаться. Но, несмотря на всю свою решимость, с объяснением, ради которого он примчался в Вилье-сен-Дени, преодолев несколько границ, герцог Дюран решил повременить. Его не было несколько месяцев и, кто знает, виконтесса Воле могла даже выйти замуж за это время. Но если Ида по-прежнему была свободна и не держала на него обиды, которая помешала бы ей выслушать его, он был намерен объясниться, как можно быстрее, хотя и был уверен, что объяснение принято не будет. Но, пора было уже признать это, он проиграл игру которую сам когда-то начал. Он искал поражения и нашел его. Он надеялся свести эту партию к ничьей, но невысказанное тяготило его с каждым днем все сильней и в конце концов должно было бы неминуемо извести его и без того усталую душу. Собственное душевное спокойствие, которого ему отчаянно не хватало в последние годы, теперь было герцогу Дюрану дороже гордости. Эдмон даже пытался представить, что он будет делать, когда Ида со свойственным ей резким презрением отвергнет его. Ничего кроме тихой жизни где-нибудь в Италии, которая была столь мила ему, он не представлял. Оставаться здесь, в "Терре Нуаре", было бы после этого невозможно даже для него. К довольно резкому отказу виконтессы Воле он был готов и полагал, что сможет пережить его совершенно спокойно, но терпеть гордые, насмешливые взгляды Иды при каждой их следующей встрече, он не смог бы точно так же, как Ида не смогла бы удержаться от горделивого осознания собственного превосходства, зная, что сам герцог Эдмон Кармель Антуан де Дюран, недосягаемый для женских чар, пал жертвой её обаяния. Быть может, через несколько лет они могли бы встретиться и посмотреть друг на друга так равнодушно, как будто ничто и никогда не связывало их, но возможно это было только при условии, что все эти несколько лет их будут разделять десятки, а лучше сотни, миль. Наблюдая друг друга изо дня в день, они никогда не смогли бы забыть о том, что когда-то были теми, кого люди вульгарно и стыдливо называют содержанками и их покровителями. О том, что его чувство может оказаться взаимным Дюран даже не думал. Он никогда не верил в благоприятные исходы и, честно говоря, не мог с уверенностью сказать, стало бы ответное чувство Иды для него благоприятным исходом. Поэтому, едва переступив порог "Терры Нуары", приказал готовить все к скорому и дальнему путешествию, чем вызвал у прислуги понимающие кивки головой и многозначительные взгляды, на которые не обратил внимания. Только войдя в кабинет, распорядившись подать кофе, потребовав к себе дворецкого, чтобы получить у него отчет обо всем, что произошло в поместье в его отсутствие, опустившись в кресло и внимательно оглядев стол на котором все, начиная от пресс-папье и заканчивая перьями, лежало так, как он оставил несколько месяцев назад, Эдмон осознал, что устал. Устал настолько, что не сможет двинуться с места, даже если ему будет угрожать смертельная опасность. Восстанавливать силы ему помогало только совершенное одиночество, а в последние месяцы он почти не бывал один, постоянно находясь либо в ставке маршала с десятком других скучавших офицеров, либо в лагере среди солдат, где постоянно что-то происходило. Тишина и полумрак кабинета так разительно отличались от того, что ещё недавно составляло окружение Эдмона, что на мгновение он даже подумал о том, что все это происходит не с ним. Его молчаливое и отрешенное спокойствие нарушил дворецкий, явившийся с серебряным подносом, на котором стояла чашка кофе и небольшой фарфоровый кофейник, распространявшие горьковатый аромат свежезаваренного кофе. – Я надеюсь в мое отсутствие обошлось без происшествий? – спросил Эдмон, слегка приподнимая бровь. Дворецкий натянуто улыбнулся, ставя перед герцогом кофейную чашку. – Как видите, поместье в полном порядке, – быстро ответил он. – Если вы желаете лично убедиться… – Нет, мне довольно вашего слова, – качнул головой Эдмон, мельком взглянув на бумаги, которые отодвигал в сторону. Дворецкий замер в нерешительности на некотором расстоянии от стола, не зная стоит ли ему упомянуть о незавидной участи, которая постигла виконтессу Воле и делая вид, что ждет, когда хозяин допьет кофе. – Что-то еще? – спросил Дюран, от внимания которого не укрылось взволнованно-нервное состояние дворецкого, но тот лишь отрывисто покачал головой, приняв решение молчать. Эдмон отставил в сторону опустевшую чашку и задумчиво взглянул в окно, за которым раскинулся парк, уже принявший вид осеннего леса. Строгость и симметричность регулярного ему так и не были возвращены, поэтому Эдмон испытывал странное чувство дежавю, которое он не мог однозначно назвать ни приятным, ни угнетающим. Почти год назад он впервые увидел этот парк точно такой же осенью, но за время, прошедшее с того момента, произошло столько, сколько, порой, не вмещало десятилетие жизни. — Как себя чувствует виконтесса Воле? — как бы невзначай спросил Эдмон и дворецкий, осторожно забирая со стола пустую кофейную чашку, осторожно ответил: — Виконтесса Воле покинула Вилье-сен-Дени в конце августа. Эдмон резко поднял голову и, сдвинув брови, внимательно посмотрел на дворецкого, которому захотелось развернуться и уйти сколь угодно далеко, лишь бы там не было этого взгляда. — То есть как покинула? — переспросил герцог Дюран. — Общество не одобрило её связь с вами, — все тем же осторожным тоном продолжал дворецкий, непроизвольно делая шаг назад, — и ей пришлось уехать. Здесь был большой скандал в ваше отсутствие, много сплетен, подробностей… Вы, должно быть, знаете, как это бывает. Эдмон обессиленно откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел на дворецкого, который под этим взглядом снова сжался под взглядом хозяина, подумав, что он сказал что-то, что не должен был говорить. – И я узнаю об этом сейчас? – холодно осведомился Эдмон, складывая пальцы шпилем и поднося их к губам. Вся округа на протяжении нескольких месяцев трепала имя виконтессы Воле и его в своих грязных сплетнях, а он, должно быть, узнал бы об этом только тогда, когда собрался бы отправиться на "Виллу Роз" с объяснением. Более того, Ида, которая всегда мало внимания обращала на сплетни о собственной персоне, а если и обращала, то непременно смеялась над ними, покинула Вилье-сен-Дени. Конечно, теперь речь шла не о слишком откровенном вырезе платья или вызывающем поведении, а о репутации, разрушенной до основания, но Эдмон не мог поверить в то, что Ида не выдержала этого противостояния и отступила. Он даже не мог представить, что должны были говорить люди, чтобы заставить её уехать, хотя она прекрасно понимала, что для них её отъезд будет выглядеть, как бегство. – Желаете ещё что-то узнать? – несмело поинтересовался дворецкий, видя мрачную задумчивость Эдмона. – Нет, – качнул головой Эдмон и, небрежно махнув рукой, отпуская дворецкого, добавил: – Скажи, что бы к завтрашнему дню был готов любой из моих парадных костюмов, узнай, кто устраивает завтра вечер, и можешь быть свободен. Дворецкий, который был счастлив поскорее покинуть кабинет своего хозяина, поклонился и быстро вышел. Эдмон снова откинулся на спинку кресла и устремил взгляд в потолок. Если за последние месяцы традиции в этом месте не изменились, то завтра, в пятницу, большинство из тех, кто причислял себя к местному высшему свету, соберутся на очередной вечер. Туда он и отправится, невзирая на то, что у него нет приглашения, а у тех, кто будет там, скорее всего, нет желания встречаться с ним, и выскажет то, что уже давно и неоднократно ему хотелось сказать любому обществу, но выпал шанс сказать этому. Исправить случившееся было уже невозможно, точно так же, как невозможно было сделать хуже, поэтому терять было нечего. Он мог сказать им все что хотел и как хотел, не подбирая слов и выражений, и он, черт возьми, сделает это и заставит их выслушать его. Если Ида ничего не сказала им, то он сделает это за них обоих.

***

Вечера маркизы де Лондор всегда по праву считались лучшими в округе. Их всегда отличали изысканность украшений, напитков и блюд, и отсутствие показной, кричащей роскоши, каковая имела место на каждом вечере Боннов. Маркиза Лондор все делала с размахом, который был присущ высшему свету, но странно смотрелся здесь, среди марнских лугов. И, по иронии, именно вечера маркизы де Лондор становились подмостками для самых зрелищных актов разворачивающейся в Вилье-сен-Дени трагедии. Сначала была гневная обвинительная речь виконтессы Воле, потом внезапное объявление Клода о помолвке, которую он заключил с Жозефиной и теперь, когда герцог Дюран вернулся в "Терру Нуару", все, кто собрался на вечере в поместье де Лондоров ждали продолжения представления. Конечно, открыто никто не говорил о своих ожиданиях, потому как хозяйка, уставшая находится в центре столь неприятных ей событий, не потерпела бы подобных разговоров в своем доме, многозначительные взгляды, то и дело бросаемые кем-нибудь на двери зала, высказывали все куда лучше слов. Витающее в воздухе ожидание чувствовали все и в первую очередь сама маркиза Лондор, которая вдвойне злилась от того, что не могла никак повлиять на это ожидание. Никто не обращал внимания на изысканно украшенный зал, хваля её тонкий вкус, никто не восклицал о том, какие превосходные вина она подобрала для этого вечера, никто почти не танцевал, предпочитая обычным развлечениям тихие разговоры в углах. И, как довершение этой раздражающей своей несвойственностью этому месту и обществу картины, был молчаливый, мрачный и напряженный Клод Лезьё, который медленно пил бокал за бокалом, не двигаясь с того места, которое занял в начале вечера, и то и дело обводил зал хмурым взглядом из под бровей. Итак, все ждали. И это ожидание должно было быть вознаграждено.

***

Эдмон явился на вечер маркизы Лондор не имея приглашения, но прекрасно понимая, что его пустят. Как бы сильно маркиза не желала сохранить спокойствие своего дома, отказать в приеме герцогу Дюрану она не посмела бы. Это был один из тех немногих моментов, когда Эдмон был рад тому, что его имя открывает перед ним почти все двери вне зависимости от того, рады ему за ними или нет. А сейчас в поместье Лондоров ему были не рады. Его ждали, он знал это. Ждали его появления и при этом совершенно не хотели его видеть. Впрочем, Эдмон не собирался скрывать это, он тоже был не рад встретить большинство из тех, кто собрался в поместье на сегодняшний вечер, и, более того, он собирался об этом сказать. Он не мог объяснить, что именно дало ему осознание этой вседозволенности: то ли то, что теперь не было необходимости скрывать свою связь с Идой, то ли самонадеянный запал, оставшийся с того времени, когда был в Крыму, то ли злость на всех, кто окружал его, и на себя в первую очередь, то ли все это сразу. Порог залы, украшенной яркими желтыми и оранжевыми осенними цветами, герцог Дюран перешагнул в абсолютной тишине. Все взгляды были направлены на него, но ни одного слова ни приветственного, ни насмешливого, ни оскорбительного сказано не было. Все марнское общество безмолвствовало, расступившись и, словно бы приглашая его произнести задуманную им речь, освободив центр просторного зала и превратив его в своеобразную сцену. Эдмон медленно, продолжая хранить несколько высокомерное молчание, с гордо поднятой головой, пристально вглядываясь в каждого, на кого натыкался его взгляд, прошествовал в центр этого амфитеатра. Тишина, сопровождавшая эту сцену, уже начинала давить. — Что же, мне никто не скажет ни слова? — наконец произнес Эдмон, останавливаясь в центре зала и оглядывая всех присутствующих, разводя руками. — Я надеялся на куда большую смелость с вашей стороны. Или вы предпочитаете травить только беззащитных женщин, за которых некому заступиться? — Бог вам судья, господин герцог, — осторожно ответила маркиза Лондор, пытаясь придать своему голосу интонацию напускной усталости. — Мы, безусловно, все вас осуждаем, ваша мораль настолько отличается от нашей, что рассуждать с вами о добродетелях дело бессмысленное. — Бессмысленно рассуждать со мной о добродетелях? — переспросил Эдмон и его губы тронула насмешливая и вызывающая улыбка. — Как вы можете рассуждать о добродетелях? Ваша мораль — умирающий, вокруг которого вы пляшете, вместо того, чтобы пытаться спасти его от смерти. Вы наизусть знаете Библию, но, видимо, смысла её так и не смогли понять, раз сейчас пытаетесь говорить что-то о Боге. Если вы думаете, что верите в Бога, то я разочарую вас — вы просто ходите в церковь. Вы кичитесь тем, что вы наследники громких фамилий, но вы не заслужили эти фамилии ничем, кроме того, что соизволили родиться на свет. Не великое достижение, не так ли? Проговорив последние слова, Эдмон на мгновение остановился и оглядел зал. Большинство молчало, опустив глаза в пол, словно они были провинившимися детьми, а он строгим учителем, который делал им выговор. Клод, скрестив руки на груди и не меняя мрачного выражения лица, равнодушно смотрел в сторону, словно происходившее сейчас в этом зале нисколько его не касалось. Жозефина де Лондор переводила испуганный взгляд со своей матери на жениха, а затем на Эдмона и снова на мать и выглядела так, словно не знала, что ей сейчас следует делать и как следует себя вести. Жоффрей Шенье вертел в пальцах полупустой бокал, пытаясь создать иллюзию спокойствия, но нервно подрагиваюшая нижняя челюсть выдавала злобу, переполнявшую его. Маркиза Лондор тоже опустила глаза в пол, но с таким гордым и равнодушным видом, словно все это все происходило не под её крышей и она никогда не принимала в этой истории никакого участия. — Вы твердите своим детям статьи своего морального кодекса, не думая о том, что они значит. И ваши дети повторяют их за вами, тоже не думая об их значении, — продолжил Дюран, облизнув пересохшие губы и медленно двигаясь по периметру зала. — Вы учите их тому, что есть грех, но при этом почему-то забываете упомянуть о том, что есть добродетель. О да, смотрите на меня с немым осуждением, перешептываясь за спиной, раз это большее, на что способна ваша оскорбленная мораль. Раз вы можете молча смотреть на то, что должно, по вашим же словам, столь сильно задевать вас, то вы ничуть не оскорблены. Ответом на этот выпад снова были лишь молчание и направленные в пол взгляды. Эдмон почувствовал легкое разочарование от того, что никто даже не пытается вступить с ним в словесный поединок и хотя бы попытаться отстоять честь и взгляды марнского общества. — То время, когда грешников можно было побивать камнями прошло, к сожалению, — негромко произнес Жоффрей Шенье и Эдмон с удовлетворением отметил, что все же смог пошатнуть холодную неприступность и молчаливое сопротивление общества. — О, разумеется, не то бы вы забили меня камнями сразу же, как я появился здесь, — воскликнул он, резко оборачиваясь на Жоффрея. — Вы, господин Шенье, конечно же бросили бы первый. Здесь вряд ли найдется человек более безгрешный. Разве что мадемуазель Моник Воле. Или мадемуазель Бонн. Или мадемуазель Алюэт. Соблюдаете ли вы сами, те законы, которые диктуете остальным? Вы молчите. Конечно, вы же ведь знаете, что вам самим есть, что скрывать и о чем умолчать на исповеди. Каждому из вас. Вы все такие же грешники как я, если уж на то пошло. Почему же вы не кидаете камнями друг в друга? Хотя, впрочем, сейчас это не важно. Мне важно узнать ответ только на один вопрос: почему вы так снисходительно относитесь к своим собственным ошибкам и так ненавистно к чужим? Не смотря на то, что вопрос не был риторическим и задан был с той интонацией, которая подразумевала необходимость ответа, все присутствующие молчали. Эдмон коротко рассмеялся, покачав головой и, резко оборвав смех, произнес: — И вы все снова молчите. Да, порой, как вам кажется это самый разумный выход. Говорят, что у молчания нет ошибок. Потому что само молчание уже есть ошибка. — Господин герцог, если вы закончили, то я попрошу вас удалиться, — не выдержала маркиза де Лондор. Она выглядела совершенно спокойно, но подрагивающий голос выдавал её раздражение. — С нас всех довольно. — О, да, я замолчу, разумеется, госпожа маркиза, — отозвался Эдмон, легким и небрежным движением подхватывая за тонкую ножку бокал с вином, который стоял на подносе у одного из слуг. — Но только не раньше, чем скажу все, что хотел сказать. Прошу вас потерпеть правду ещё немного. В конце концов, вам не так часто её говорят. Маркиза вспыхнула, но все же промолчала и только сильнее сжала в руках веер, который, казалось, вот-вот готов был переломиться. — Из времен мрачного инквизиционного средневековья, когда женщин сжигали лишь за то, что год выдался неурожайным, общество вынесло одну прекрасную привычку: винить невиновных, — задумчиво произнес Эдмон, поднимая бокал и глядя на пламя свечей в роскошной люстре сквозь темно-красную жидкость. — Да, собственно, не важно, кого обвинять. И в чем обвинить, тоже не столь важно. Главное, успеть обвинить кого-нибудь до того, как обвинили вас. Ведь тот, кто стреляет первым редко оказывается убитым, не так ли? И, поскольку меня нисколько не пугает ваше обо мне мнение, моя вконец разбитая репутация к вашим услугам и в вашем полном распоряжении. Можете делать с ней все, что хотите. Да, разумеется, я понимаю, что вам куда интереснее травить человека, которого ваши слова задевают, но я клянусь, что никогда и никому не позволю говорить дурно о виконтессе де Воле-Берг. Хватит с нее того, что сделал я. Поэтому если в случившемся надо кого-то винить, вините меня. Как мужчина и как дворянин я поступил аморально и недостойно. — Итак, вы довольны? Я сам признал свою вину. Что же, вкус победы не так сладок, как хотелось бы? Если это вообще можно назвать победой. Я все сказал. Большего вы все равно не достойны. Ваше здоровье, — проговорив последние слова Эдмон резко вскинул вверх руку с бокалом и, залпом осушив его, со звоном поставил на поднос стоящего рядом слуги. И, не говоря более ни слова, развернулся на каблуках и стремительно покинул зал. Он не мог сказать, добился ли он того, чего хотел добиться этим своеобразным выступлением, но он мог с уверенностью сказать, что чувствовал облегчение. Такое, как если бы сбросил с плеч тяжелый груз, который тащил долгое время в гору. Уже в дверях зала он бросил быстрый испытующий взгляд на Клода, но тот выдержал его спокойно и даже хладнокровно, ничем не дав понять, как он относится к всему, что было сказано его другом ранее. Честно сказать, Эдмон не знал, может ли он теперь называть Клода другом. Сам Эдмон, будь он на месте Клода, после всего случившегося не то, что не пустил бы себя на порог, но и не удостоил бы даже презрительным взглядом. Но за показной равнодушностью Клода чувствовалось отсутствие решения. Поистине безграничная доброта Клода не позволяла ему отринуть человека, которого он называл другом, пусть даже тот и поступил дурно с его сестрой.