Дикие розы

Погода, несмотря на осенний месяц, стояла теплая, хотя солнце и скрывалось то и дело за низкими облаками, просвечивая иногда сквозь них косыми лучами. Даже если утро было пасмурным к обеденному времени, обыкновенно, становилось солнечно. После жаркого лета, сестрам Воле, привыкшим к парижскому климату, это казалось неимоверным облегчением. Но, не смотря на приятность погоды, это был один из тех дней, про которые виконтесса Воле говорила, что в них не случается ничего хорошего, даже если ничего не предвещает неприятностей. Сама Ида безошибочно определяла такие дни по мелочам, в которых все с самого начала шло не так, как нужно. Что было не так в этом дне, трудно было сказать, но виконтесса Воле с самого утра пребывала в странном расположении духа, ожидая очередных неприятных известий. И неприятные известия, как это часто бывало в семье Воле, прибыли в этот не слишком ясный, но и не слишком хмурый день с утренней почтой. После переезда в Марсель сестры Воле получали мало писем и ни Иду, ни Жюли не удивило то, что Жак явился лишь с одним конвертом. Удивляло мрачное напряжение на лице дворецкого, которое пробивалось сквозь его всегдашнее непоколебимое спокойствие. Впрочем, Жюли, занятая вышивкой, не обратила на это все внимания, но от глаз Иды мрачное настроение дворецкого не укрылось. — Госпожа виконтесса, — Жак взглянул на конверт, который держал в руках, — вам письмо. — Письмо? — Ида приподняла брови и невесело усмехнулась: судя по тому, что дворецкий не спешил отдать ей конверт, письмо было не от Клода и даже не от мадемуазель де Лондор. — Неужели кто-то еще помнит о моем существовании и может писать мне? И неужели был кто-то, мог знать, что она сейчас здесь, хотелось сказать ей. — Оно из Лиона, — ответил Жак и, немного помолчав, добавил: — Плас Опиталь, Отель-Дье де Лион. — Больница? — переспросила Жюли, отрываясь от вышивки. Ида же, казалось понявшая в чем дело, откинулась на спинку кресла и прижала к губам сжатый кулак. — Моник, — наконец произнесла она и лицо ее стало задумчиво-мрачным. — Это пишет Моник. — Моник? — гневно воскликнула Жюли, мгновенно краснея от злобы. — После всего, что она сказала и сделала тебе, она еще имеет наглость писать тебе? — То, что она пишет из больницы, не говорит тебе о том, что она, должно быть, в отчаянном положении? — спокойно поинтересовалась Ида, переводя взгляд с сестры на свои пальцы. Жюли всплеснула руками. — Отчаянное положение! — воскликнула она. — Можно подумать, наше положение сейчас менее отчаянное, чем её или было менее отчаянным тогда, когда она вздумала рассказать всей округе о твоей связи с герцогом Дюраном! Жак, которому мало удовольствия доставляло участие в этой сцене, неловко кашлянул и, положив конверт на столик рядом с креслом, в котором сидела виконтесса Воле, поклонился и произнес: — Я оставляю письмо вам. Если вы захотите отправить ответ, вызовите меня. Ида кивнула и махнула рукой, отпуская дворецкого, прекрасно понимая, что менее всего ему хотелось быть свидетелем их семейных разногласий. Жюли проводила Жака взглядом, в котором все ещё сверкали искорки гнева и затем перевела его на сестру, смотря так, словно заранее осуждала любое её действие. — Неужели мне и прочесть его нельзя? — виконтесса Воле приподняла брови, спокойно выдерживая этот взгляд. — Хотя бы просто для того, чтобы узнать, что она хочет от меня на этот раз. — Хорошо, но после прочтения ты сожжешь это письмо и больше не будешь о нем вспоминать, пообещай мне, — кивнула маркиза де Лондор. — Обещаю, — кивнула Ида и вскрыв конверт лежавшим тут же ножом для бумаги, быстро пробежала глазами несколько строк, из которых состояло послание. Посмотрев на лист бумаги еще несколько секунд, Ида безжалостно сжала его в руке, с хрустом сминая дешевую желтоватую бумагу, которую обычно выдавали непривилегированным пациентам больниц и постояльцам в дешевых гостиницах. Жюли выжидательно смотрела на сестру, требуя объяснений. — Она хочет, чтобы я приехала к ней, — ответила Ида, кидая бумажный шарик в камин и, не отрывая глаз, наблюдая за тем, как он быстро чернеет среди невысоких языков огня. Жюли снова всплеснула руками: — Какова наглость! Ида молчала, все еще наблюдая за огнем в камине, подперев голову рукой. — Я поеду, — наконец произнесла она. Маркиза де Лондор взмахнула ресницами и вздохнув, резко выпрямилась. — Ты же обещала… — начала, было, она, но Ида лишь усмехнулась: — Я обещала, что прочту письмо и сожгу его и я, как видишь, сделала это. О поездке я не говорила ни слова. — Лион — это не ближний путь! — продолжала настаивать Жюли. — Ты в твоем нынешнем положении должна находиться в совершеннейшем покое или ты забыла, что говорил тебе врач? Лишнее напряжение может быть губительно для тебя и ребенка. — Я тебя умоляю Жюли, — виконтесса Воле устало закатила глаза. — Сотни женщин в моем нынешнем положении даже работают, а в моем случае речь идет всего лишь о поездке в Лион. — Не забывай о том, что это две сотни миль! — упрямо восклицала маркиза Лондор. — А те женщины о которых ты говоришь — простолюдинки, у которых нет другого выбора и которые не знают других условий кроме тяжелых! Лицо Иды приобрело выражение спокойной и непоколебимой решительности. — Я никогда и ни с кем не обсуждала свои решения и не намерена делать это теперь, — произнесла она и Жюли с некоторой радостью услышала в её голосе столь привычные нотки. Теперь, пожалуй, она могла понять, что испытывала Ида в те короткие мгновения, когда Жюли возвращалась к прежним своим суждениям и интонациям. — Я отправлюсь в Лион завтра же и вернусь обратно, как только поговорю с Моник, — продолжала Ида. — Вы даже не успеете заметить моего отсутствия. — Ты же возьмешь с собой Люси или Жака? — с надеждой спросила Жюли, пододвигаясь поближе к сестре. Виконтесса Воле качнула головой: — И оставить тебя с Дианой без надлежащего присмотра? Нет, я поеду одна. — Одна? — снова повысила голос Жюли, резко выпрямляясь и с неудовольствием глядя на сестру. — Ида, помилуй бог, в твоем положении это недопустимо! — Жюли, будь добра, прекрати напоминать мне о моем положении, я не забываю о нем ни на минуту! — раздраженно бросила Ида, поднимаясь. — А теперь, прошу прощения, мне пора собирать вещи и готовится к отъезду.

***

В любой другой ситуации Ида, разумеется, не подумала бы и пальцем пошевелить, чтобы сделать что-то для Моник, но содержание полученного письма заставило её колебаться и в итоге все же принять решение поехать в Лион. Но двигали ею отнюдь не сестринские чувства и не жалость: в отношении Моник Ида ничего этого не чувствовала. Отчасти ей хотелось посмотреть на то, в каком ужасном положении находится сейчас та, которая с чувством собственного достоинства и уверенностью в правильности своих действий превратила её жизнь в кошмар. Отчасти ей было интересно узнать насколько далеко способна зайти в своей наглости её младшая сестра. За то, что Жюли, слишком взволнованная самим фактом получения письма от Моник, забыла расспросить о его содержании, она была безмерно благодарна. Слишком много тогда потребовалось бы рассказать и объяснить. Разумеется, рано или поздно, Ида знала, что это лишь вопрос времени, Жюли узнает о той тайной жизни, которую вела Моник, но пока что предпочитала скрывать это как можно дольше. Поэтому стремительно покинув гостиную под предлогом срочных сборов, Ида постаралась больше не попадаться на глаза сестре и создать вокруг себя ту самую атмосферу суеты, которую столь ненавидела. Жюли, впрочем, так и не подумала о том, что упустила, что-то важное.

***

Лион, расположенный на слиянии Роны и Соны, был куда более похож на привычный глазу виконтессы Воле Париж, чем портовый и вечно шумный Марсель. Да и люди здесь походили на парижан если не внешним видом, то манерой держаться, хотя Лион, несомненно был куда меньше Парижа. Впрочем, Ида, утомленная дорогой и несколько переоценившая свои силы и возможности, не могла в полной мере оценить это. Но, самое главное, всем этим людям не было решительно никакого дела до путешествовавшей в одиночестве женщины, да и еще в весьма интересном положении, которое не получалось толком скрыть даже с помощью просторной накидки. Казалось, никого даже не удивило, что она ищет больницу. Найти главное лечебное заведение города не составило труда, хотя Иде и пришлось проехать немалое расстояние по запутанным лионским улицам, которые были короткими и коим, казалось, не было числа. Но возница, как и обещал, доставил её на широкую набережную Роны, куда выходил фасад главного здания монументальной Отель-Дье де Лион. Расплатившись с возницей и сойдя на мостовую Ида внимательно, почти придирчиво, оглядела мрачного вида здание, которое, должно быть, вселяло в сердца больных чувство еще большей безнадежности. Со стороны больница более походила на склеп. Заходить внутрь ей совершенно не хотелось, о том, чтобы развернуться и уйти, проделав путь в двести миль, не могло быть и речи. Постояв в некоторой оцепенелой нерешительности напротив главного входа, переступая с ноги на ногу и пряча руки в карманах накидки, виконтесса Воле, наконец, перешла широкую улицу и приблизилась к массивным входным дверям Отель-Дье де Лион. Она приехала сюда выслушать Моник и она её выслушает.

***

Полутемный, неприглядного вида коридор тянулся, казалось, через все крыло городской больницы. Все здесь, в дальнем крыле, выглядело обветшалым: и мебель, и само здание, и пациенты, и врачи. С трудом верилось, что в подобном месте Рабле смог сотворить произведение, обессмертившее его имя. Виконтесса Воле в своем светлом розовом платье, украшенном розами, выглядела на этом фоне истинным ангелом, спустившимся с небес. Впрочем, кажется, окружающие воспринимали её именно так. Дети, особенно девочки в старых, штопаных платьях, удивленно и восхищенно смотрели на нее, женщины с завистью оценивали её восхитительный наряд. Невольно Ида подумала о том, что и сама могла бы оказаться здесь. Её передергивало от одной только мысли, что в таком ужасном месте, которое по виду и даже запаху напоминало подвал, можно рожать ребенка. Но Моник ведь не придется выбирать, точно так же, как её ребенку, к сожалению, не придется выбирать мать. — Смотри, — одна из сиделок толкнула свою молоденькую помощницу в бок и кивнула на Иду, — сестра той самой, из Парижа. — Какая красавица! — воскликнула молоденькая девушка, беззастенчиво разглядывая необычную посетительницу больницы, — Наверное, она очень богата. — Конечно, — презрительно хмыкнула женщина, — Наверняка такая же содержанка, как и её сестра. Однако, грозный взгляд врача, который сопровождал виконтессу Воле в этом мрачном царстве, заставил их замолчать и почтительно опустить головы. — Госпожа виконтесса, прошу вас, — почтительно обратился он к Иде, открывая дверь палаты. Средняя Воле решительно шагнула за порог и оказалась в маленькой коморке, которая была такой же ужасной, как и вся больница. Маленькое окно почти не пропускало света и создавало ощущение тюремной камеры. На кровати, стоявшей возле одной из стен, на серых застиранных и неаккуратно заштопанных простынях лежало бледное существо, которое очевидно было Моник. Её спутанные волосы разметались по подушке, худые белые руки лежали по верх одеяла, взгляд устремлен в потолок. Она даже не повернула голову, когда вошла её сестра и врач закрыл за ней дверь. Ида молчала — она не собиралась начинать разговор. Несколько минут стояла раздражающая и гнетущая тишина и, наконец, Моник, облизав пересохшие бледные губы, произнесла: — Я удивлена, что ты приехала. Ида цинично усмехнулась. Её сестра сейчас пыталась держать свою роль, хотя никакой нужды в этом уже не было. — Я не могла упустить случая увидеть тебя в столь жалком состоянии и на таком дне, — ответила она, подходя поближе к кровати. — А ты не изменилась, — Моник повернула к сестре голову и посмотрела на нее, — Все такая же циничная, как была. Думаешь, что сделав гордый вид, будешь выглядеть достойно? Нет. По крайней мере не сейчас. — Ты попросила меня приехать для этого? — Ида подняла бровь и Моник подумала, что она сделала это точь-в-точь как Дюран, — Я преодолела две сотни миль, чтобы послушать проповедь от грешника? — В этой ситуации тебе не идет твой обычный беспечный тон, — в полумраке слабая улыбка Моник выглядела демонической, — Ты остаешься в полнейшем одиночестве, с ребенком, который будет для тебя, как камень для утопленника. — Я люблю одиночество, Моник, — холодно ответила Ида, — У одиночества лишь один недостаток, но его стоит терпеть, ради всех достоинств. И что за сравнение? Этот ребенок станет, возможно, единственным наследником нашей семьи. Но Моник, не собиралась отвечать на вопрос Иды. У нее уже был наготове свой. Она столько времени провела, глядя в потолок этой «тюремной камеры», что у обеих Моник было более чем достаточно времени, что бы придумать коварные вопросы для своей сестры. — И Дюрана ты тоже терпела, потому что видела в нем парочку достоинств? Или ты любила его за тысячу недостатков? — язвительно пошептала она, снова переводя взгляд на потолок. — Я не задавала себе вопроса, почему я люблю. К тому же ты сама его любила, Моник, — средняя Воле гордо вскинула голову, — Хотя скорее всего не его самого, а его деньги и внешнюю оболочку. Но Эдмон для тебя слишком хорош. — Зато наверное, он идеально подходит тебе, — прошипела Моник, сверкнув глазами. — Я не говорила этого, — покачала головой Ида, — Я не смогла удержать его возле себя, и это уже говорит о многом. — Знаешь, гусеницы превращаются в бабочек, — продолжала зло шептать Моник, пропуская мимо ушей последнюю фразу сестры. — Не в твоем случае, дорогая сестра, — язвительно протянула средняя виконтесса. — А разве я сказала хоть слово о красоте? — мрачно улыбнулась Моник и снова уставилась в потолок, и, несколько секунд поизучав трещины в штукатурке, закрыла глаза. Давящая тишина вновь поглотила помещение. Ида нетерпеливо переступила с ноги на ногу: стоять было немного тяжеловато, а этот очередной спектакль Моник не представлял из себя ничего интересного. Наконец, младшая Воле открыла глаза и посмотрела на сестру. — Почему? — внезапно начала Моник, — Сейчас мы с тобой в одинаковом положении, но почему тебе, как обычно лучше? В её голосе звучала какая-то непонятная боль, которую Ида скорее почувствовала, чем услышала. — Даже сейчас я валяюсь в этой ужасной дыре, а ты сидишь в уютной гостиной и пьешь чай, — продолжала младшая Воле, — От тебя все отвернулись, а обо мне просто забыли. Чем я хуже тебя Ида? — Ну во-первых: я не убийца, — спокойно произнесла Ида, — А во-вторых: в глазах других я, далекая от идеала, пошла на грех ради благополучия, а ты, ангел во плоти, пошла на грех ради греха. Меня не считали образцом, а значит ожидали чего-то подобного, а ты так рьяно боролась за то, чтобы тебя считали эталоном… Расплачивайся за это, дорогая Моник. — Не называй меня так! — слабо воскликнула Моник, умоляюще сдвинув брови. На губах Иды мелькнула злая ухмылка. — Он тебя так называл? — поинтересовалась она, продолжая улыбаться, — Что ж, это в его стиле. — Ты приехала, чтобы поиздеваться надо мной? — чуть не плача произнесла младшая Воле. — Я приехала, потому что ты просила меня приехать, — равнодушно ответила Ида, — Ты хотела сказать мне что-то важное. — Я хотела попросить у тебя прощения, — негромко прошептала Моник и в следующий миг глаза Иды зажглись звериным огнем ненависти. — Попросить прощения? После всего того, что ты сделала? — она пыталась держать себя в руках, но голос дрожал и срывался, — Ты думаешь, что я прощу тебя и заберу себе твоего ребенка? Нет, мне хватит одного камня на шее, чтобы утонуть, как ты выразилась. А твоему ребенку будет лучше, если он умрет вместе с тобой в первый же день после своего рождения. Кого ты сможешь воспитать? — Так возьми его, если я такая ужасная мать! — в отчаянье воскликнула Моник, с усилием приподнимаясь на локте и хватая Иду за руку. — Нет! — резко выкрикнула Ида, выдергивая своё запястье из пальцев сестры, — Ты сказала, что каждый сам должен расплачиваться за свои ошибки. Так расплачивайся! И пусть каждый мне скажет, что я поступаю как последняя тварь, но я никогда не возьму твоего ребенка. — Но ведь он ни в чем не виноват! — по щекам младшей Воле ручьями текли слезы. — Я тоже была ни в чем не виновата, Моник! — зло продолжала Ида, в упор глядя на сестру змеиным взглядом, — В чем была моя вина? В том, что я дала вам возможность жить лучше, чем мы жили после смерти отца? Я пожертвовала своей честью ради нашего благополучия, а на что ты променяла свою? Теперь нам обоим пришло время платить по счетам. Просто я была готова к тому, что это случится, а ты нет. — Но если я умру…— продолжая рыдать, прошептала Моник, глядя на Иду большими мутными глазами. — Так умирай! Это лучшее, что ты можешь сделать, — холодно бросила Ида, направляясь к двери, — Я слишком ненавижу тебя, чтобы любить твоего ребенка. — Но ведь он не только мой, — Моник была в таком бессильном отчаянии, что говорила все тише и тише. — Так пиши Клоду. У него доброе сердце и может быть будет желание возиться со своим племянником. Но я никогда не смогу тебя простить. Я старалась сделать твою жизнь нормальной, но ты отплатила мне фактически предательством. Что ж, тебе не ведомо чувство долга. Мне тоже. Надеюсь, это была наша последняя встреча, — проговорив последние слова, Ида коротко кивнула и вышла из палаты, хлопнув дверью. — Ты ещё пожалеешь, Ида! Если я не умру здесь, ты пожалеешь, — крикнула её вслед Моник, с усилием поднимаясь на кровати. Это проклятие настигло Иду уже в коридоре. Устало покачав головой и театрально закатив глаза, она быстрым шагом направилась по темному, больше похожему на тоннель катакомб, коридору. Ей хотелось как можно быстрее покинуть это ужасное место. Врач, все это время поджидавший её у двери, кинулся следом. — Госпожа виконтесса, может быть вы будите так любезны… — начал было он, но Ида прервала его решительным и непоколебимимым возгласом: — Нет! — Но мы не можем ручаться за жизнь вашей сестры и её ребенка, — продолжал врач, все ещё не теряя надежду получить от этой богато одетой женщины хоть полсотни. — Пусть умирают, — холоднокровно заявила Ида, — Так и быть я возьму на себя расходы связанные с похоронами. — Неужели вам не хочется, что бы ваша сестра поправилась? — врач обежал вокруг Иды, учтиво открывая перед ней дверь. — Пусть хоть сквозь землю провалиться! — выругалась средняя Воле совершенно неподобающим даме образом, отчего врач просто застыл на месте, — Я её знать не хочу. И тем же тоном, но присев в легком реверансе добавила: — Всего вам хорошего.