Дикие розы

      «Терра Нуара» затмевала своей несколько суровой красотой все остальные поместья в округе. Широкая подъездная аллея, ведущая к воротам, по обе стороны обсаженная старыми каштанами, только усиливала возникавшее чувство собственной ничтожности у подъезжающего. Массивные кованые ворота, заключённые в каменную арку, завершали подъездную аллею и позволяли попасть во двор. Над воротами красовался высеченный из камня геральдический щит, на котором по диагонали, из правого верхнего угла в левый нижний, расположились три лилии. Над щитом помещалась так же высеченная из камня герцогская корона, а внизу — девизная лента с надписью «Словом и делом».       Во дворе, тоже более чем просторном, уже находился десяток экипажей, гости постепенно собирались. Моник осторожно вылезла из кареты, опираясь на руку Филиппа и подбирая полы платья, чтобы ненароком не запачкать белоснежную ткань. Это великолепие, словно свалившееся на голову, поразило её так, что она лишь растерянно оглядывалась по сторонам, словно желала запомнить каждую, даже самую мелкую, деталь. Следом из кареты вышла Жюли, которая все ещё чувствовала себя глупо в таком обилии розового и кружев. К окружавшей роскоши она отнеслась как к самой привычной и естественной обстановке.       По широкой лестнице, к распахнутым парадным дверям, которые были не менее массивны, чем старинные кованые ворота, шурша юбками и постукивая каблучками, поднимались дамы, каждая из которых намеревалась быть королевой этого вечера. Мужчины держались чуть скромнее, как будто понимая, что затмить собой хозяина этого места будет непросто.       Войдя в огромный холл, стены которого были выложены темным мрамором и озарены светом множества свечей в тяжелых массивных канделябрах, Моник наконец-то скинула со своих плеч надоевшую накидку. Дюрана она заметила сразу. Он, как и подобало хозяину торжества, приветствовал гостей, вежливо раскланиваясь с каждым и каждого благодаря за то, что нашлось время для его скромного праздника. На нём был черный фрак, каждой линией подчёркивавшей идеальность его фигуры, жилет темно-бордового цвета с тонкой вышивкой и золотистыми пуговицами. На рукавах кипенно-белой рубашки еле заметно переливались алым блеском рубинов золотые запонки, к лацкану фрака был приколот бутон алой розы. Взгляд, как всегда горд. Улыбка, как всегда, божественна.       Эдмон молча кивал, в очередной раз слушая речь о том, как приятно получить от него приглашение и как приятно побывать на таком великолепном балу. В какой-то миг он повернул голову и заметил Жюли в розовом облаке шелка и кружев, а рядом с ней уже знакомое ему платье. Однако, к его удивлению и разочарованию в белоснежный атлас была облачена тоненькая фигурка младшей Воле. Иду не было видно. Моник же, пересекая огромный холл вместе с Жюли, упивалась направленными на неё восхищенными взглядами.       — Господин Дюран, счастлива побывать на таком прекрасном вечере, как у вас, — Жюли присела в легком реверансе. — Думаю, его без колебаний можно назвать самым красивым за несколько последних лет.       — Весьма признателен, мадам Лондор, за что вы решили украсить этот вечер ещё больше, — в свою очередь поклонился Дюран.       Моник тем временем терпеливо ждала своей очереди, понимая, что сегодня её невозможно игнорировать.       — Очень рад, мадемуазель Воле, — с улыбкой произнес Эдмон. — Вы сегодня невероятно выглядите. Мне, кажется, не нужно было тратить столько денег на украшения. Вы и мадам Лондор всё равно затмите их сегодня.       — Благодарю, — Моник склонила голову, улыбаясь и предательски краснея, однако продолжая глядеть на хозяина из-под полуопущенных век. Никто в округе не умел делать комплименты с такой располагающей искренностью, как он.       Герцог Дюран тем временем оглядывал всех гостей в поисках Иды. Весь этот бал, всё это великолепие, сотни свечей, музыка — всё это было только для неё одной, было его молчаливым признанием собственного поражения, как если бы он опустился перед ней на колени и склонил голову, покоряясь раз и навсегда.       — А вот и наши кузены, — со вздохом проговорила Моник, понимая, что вместе с ними приехала и Ида, а значит придётся ещё немного потесниться на своём троне.       — Очень рад, — с поистине лучезарной улыбкой произнес Эдмон, кланяясь Клоду и Жерому, и, обращаясь в большей степени к первому, добавил: — надеюсь, тебя не разочаровывает скромность моего праздника?       — Скромность всякого лишь украшает, — сказал Клод и загадочно улыбнулся: — У тебя здесь, конечно, неописуемо красиво…       — Но мы привезли с собой самое дорогое украшение любого праздника, — продолжил речь брата Жером и тоже загадочно улыбнулся, что было не в его манере.       — Что же это? Я заинтригован, — настороженно спросил Эдмон. Клод лишь отступил на несколько шагов в сторону и Эдмон замер, не в силах пошевелиться, так же, как замерли все остальные гости.       Перед ним стояла Ида. Она вся в этот момент представляла из себя сплошной моветон. На ней было многоярусное платье из чёрного тончайшего шёлка, украшенное сложнейшим, безукоризненно выполненным золотым шитьём и бесконечными метрами невесомого чёрного алансонского кружева. Каштановые локоны были собраны в замысловатую прическу, которая была украшена золоченым подобием венка из виноградных листьев. Свечи играли в бриллиантах на её шее и в её ушах. Она стояла и смотрела на всех с чувством гордого превосходства, вскинув голову и прикрыв глаза, которые сияли загадочным, почти демоническим блеском. Слабо обмахиваясь веером из черных страусовых перьев, она сделала шаг на встречу и, присев в реверансе, произнесла:       — Я благодарна вам за приглашение, господин Дюран.       — Мне кажется, это я должен быть вам благодарен за то, что вы его приняли, — улыбаясь своей божественной улыбкой, ответил Эдмон, и мысли в его голове завертелись в адском вихре. Беги, Дюран, беги отсюда. Седлай своего лучшего коня и гони его во весь опор хоть на край света, загони его до смерти, но будь так далеко от этого места, как только сможешь. Ты отдал своё сердце женщине, которая никогда не сможет полюбить тебя.       Ида молча глядела на него. Десяток мужских взоров был обращён на неё и наполнен немым восторгом, восхищением, обожанием, а она готова была душу отдать за то, чтобы так на неё смотрел тот, кто сейчас лишь надменно улыбался, словно говоря, что ей никогда не покорить его, что бы она ни делала. Беги, Ида, беги отсюда. И никогда, никогда не возвращайся сюда. Ибо ты пустила в своё сердце человека, который без сожаления развеял пепел собственного.       Коротко кивнув, Ида направилась к дверям зала, обмахиваясь веером и осознавая, что все, абсолютно все, взгляды направлены на неё. Но если молодые люди замирали от внезапно сразившей их любви, то девушки — от зависти и ненависти. Её внешний вид, являвшийся нарушением всех правил, здесь будут обсуждать ещё очень долго. Заметив среди собравшихся Анжелику и Жозефину, чьи лица были просто до неузнаваемости искажены, Ида легко улыбнулась им, продолжая обмахиваться веером. Ещё чуть поодаль она заметила Жоффрея, у которого было такое лицо, как будто он вот-вот упадет в обморок или станет свидетелем явления Дьявола. Однако Ида даже не удостоила его своим взглядом, а посмотрела в сторону братьев Алюэт, которые смотрели на неё с таким вожделением, как не смотрели никогда, и одарила их незабываемой улыбкой.       Наслаждения от произведённого эффекта она, вопреки обыкновению, не испытывала. Подобное внимание, обусловленное лишь внешней красотой, не стоило для неё ничего. Сегодня она молода и красива, свежа и потому желанна, а завтра она утратит свою красоту и те, кто замирал от восхищения, не вспомнят даже её имени. Она поняла это как-то внезапно, за те несколько шагов, что сделала к дверям зала. Отчасти поэтому средняя виконтесса Воле теперь была даже рада, что герцог Дюран не пал жертвой её сегодняшнего обаяния. Он был одним из немногих, кто за последние годы попытался разглядеть её душу за шелками и кружевами.       — Самонадеянно, дорогая сестрица, — Ида невольно сдвинула брови, удивленная такой наглостью, а Жюли тем временем продолжала. — Когда ты уже поймешь, что твои вырезы вызывают в мужчинах совершенно другие желания, чем взять тебя в жёны?       — Я ношу то, что мне нравится и то, что мне идёт. И с этим платьем я не ошиблась, — язвительно заметила Ида, давая понять, что разговор окончен.       Лицо Жюли стало непривычно серьёзным и, облизнув губы, она негромко произнесла:       — Идёт к чему, Ида? Лицу или душе? Или ты хочешь продать на аукционе себя вместо «Виллы Роз»?       Ида непонимающе взглянула на сестру, но Жюли демонстративно развернулась, оставив, таким образом, последнее слово за собой. Не в силах признать своё поражение виконтесса Воле гордо вскинула голову и направилась в угол залы. Ей срочно нужно было сесть — корсет мешал дышать и до боли сдавливал рёбра. Вокруг неё вмиг образовалась привычная ей толпа поклонников. Её с ног до головы осыпали комплиментами, а она, обмахиваясь веером, мило улыбалась всем подряд, отчаянно пытаясь стать прежней Идой де Воле-Берг, ушедшей, видимо, навсегда.

***

      Клод неуверенным шагом, так, как будто шёл на аудиенцию к императору, подошёл к Жозефине, которая осталась в гордом одиночестве и тоном, таким же неуверенным, каким был и его шаг, произнес:       — Мадемуазель Лондор, рад вас видеть сегодня здесь.       Жозефина смерила его полным презрения взглядом и ледяным тоном сказала:       — А, это опять вы.       Клода передернуло от звука её голоса и, вздохнув, он попытался изобразить улыбку и спросил:       — Мадемуазель Лондор, за что же вы так меня не любите? Разве я в чём-то перед вами виноват?       — А за что я должна вас любить? — всё так же холодно парировала Жозефина.       — Ну, хотя бы за то, что я сейчас стою и разговариваю именно с вами, за моё постоянство в отношении к вам, — быстро ответил Клод. Фраза была выбрана очень неудачно.       — Лучше бы разговаривали с другой, господин Лезьё, — Жозефина устало обмахнулась веером. — Идите к своей сестре. С ней вы смотритесь лучше, чем со мной. Я, кажется, вам это уже говорила.       — Если вы думаете, что можете меня так просто отослать, то вы ошибаетесь, — Клод гордо вскинул голову.       — Значит, я уйду сама, — гневно ответила девушка, резко складывая веер, и направилась в сторону Катрин Алюэт, одной из своих подруг.       Клод тяжело вздохнул и покачал головой, глядя ей вслед. Как же она была прекрасна в своём бело-розовом платье и жемчугом в шелковистых черных волосах! Она чем-то напоминала ему Иду, когда той тоже было восемнадцать. Та же резкая прямолинейность с примесью вздорности. Обе предпочитали и говорили правду. Только у Иды это всегда получалось как-то красиво, изящно и благородно, а у Жозефины почему то зло и очень высокомерно. Но, тем не менее, любил Клод юную маркизу. Любил со всей искренностью, на которую, сказать по правде, был мало кто способен.       — Нет, ну вот что я должен делать? — спросил он, обращаясь к подошедшему брату. — Жером, может, ты мне скажешь? Что я делаю не так? Что?       — Мне кажется, тебе надо найти к ней правильный подход, — философски изрек Жером, коротко взглянув на брата.       — Найти! Она со мной разговаривать не хочет, — проворчал Клод и неожиданно радостно добавил. — Хотя, знаешь, ещё целый вечер впереди.       — И ты весь вечер планируешь вот так вот ей надоедать? Ты когда-нибудь дождешься, что она не подпустит тебя к себе на расстояние выстрела, — покачал головой Жером. — Да и, честно говоря, у тебя нет шансов и никогда не будет.       — Я припомню тебе эти слова на моей свадьбе с ней, — Клод выразительно поднял бровь и это означало, что он действительно припомнит. Жером покачал головой: неумирающая надежда, которая постоянно царствовала в душе брата, была ему непонятна и не близка.

***

      Ида продолжала мило улыбаться и шутить, периодически бросая взгляд на герцога Дюрана, который разговаривал то с теми, то с другими, и, казалось, не обращал на неё ни малейшего внимания, хотя его взгляд то и дело был направлен исключительно на неё. Вряд ли бы средняя виконтесса Воле испытала бы радость, увидь она этот взгляд, так как он был таким же непроницаемым и холодным, как и в любой другой момент его жизни.       Моник, уже более не являвшаяся объектом всеобщего восхищения, отошла к Жюли, которая находилась в стороне с большинством дам. Она была огорчена и раздосадована, но, вместе с тем прекрасно понимала, что Ида не позволила бы ей занимать свой трон. Ида могла уступить его только в тяжелом бою.       — Мадемуазель Воле, вы уже решили, кому отдадите первый танец? — поинтересовался старший из братьев Алюэт, Анри, ненавязчиво предлагая свою кандидатуру.       — Да, решила, — ответила девушка, загадочно улыбаясь.       — Тогда может быть вы… — несмело пролепетал младший брат Алюэт, Шарль.       — Может быть, — с холодной улыбкой ответила Ида и, обращаясь уже ко всем, добавила. — Я станцую сегодня с вами всеми, но только при одном условии.       — Конечно, мадемуазель Воле, для вас всё, что угодно, — заговорила вся толпа молодых людей.       — Видите мою младшую сестру? — спросила Ида, указывая на Моник сложенным веером. — Так вот, я хочу, чтобы каждый из вас, перед тем, как пригласить меня, станцевал с ней. Каждый.       Последнее слово она проговорила особенно чётко. Молодые люди удивленно переглянулись.       — Советую начать уже сейчас, если кто-то из вас претендует на второй танец, — кокетливо улыбнулась Ида, поднимаясь с дивана и, не говоря больше ни слова, направилась на другой конец зала. Вряд ли бы она могла объяснить свой порыв. Возможно, ей просто хотелось каким-нибудь образом наказать сестру за ханжеское высокомерие, так раздражавшее среднюю Воле. Посмотрев в одно из высоких зеркал в золотой раме, которые висели между окнами, Ида с улыбкой увидела, как от толпы её поклонников отделился Анри и неровным шагом направился в сторону Моник. Ида сделала еще несколько шагов вправо, к другому зеркалу, чтобы увидеть свою сестру. Удивленно-радостное лицо Моник заставило её почти что рассмеяться и спрятать несколько лукавую улыбку за веером.       — Мадемуазель Воле, — хозяин торжества, возникший словно из ниоткуда, неторопливо подошёл к ней, — вокруг вас, как всегда, много поклонников. Наверное, у вас уже расписаны все танцы?       — Пока что все, кроме первого, — улыбнулась Ида, опуская глаза, чтобы он не заметил в них промелькнувшую искру надежды.       — Тогда, быть может, вы удостоите меня чести? — спросил он, поднимая брови и божественно улыбаясь.       — С удовольствием, господин Дюран, — легко кивнула Ида и снова быстро опустила лицо, на этот раз, чтобы скрыть промелькнувшую на нём тень подозрения. Любая девушка в этом зале мечтала, чтобы герцог Дюран предложил ей открыть Рождественский бал, стать его королевой и, сказать по чести, любая, даже Моник, казалась Иде более достойной этого. Она понимала, что игра ещё не кончена и видела в этом приглашении прекрасный, продуманный ход.       Эдмон молча на неё смотрел. Он заметил эту тень на её лице, прекрасно понимая, что это значит. Она ищет в его действиях умысел, расчёт, а он, между тем, признаёт своё поражение. Ну что ж, тем лучше, что она ни о чём не догадывается — у него есть шанс сделать так, что они оба выйдут победителями и проигравшими одновременно.       Заиграла музыка, и Ида оперлась на руку Дюрана, продолжая следить взглядом за Моник, которую вел под руку Анри. Моник просто светилась от счастья, а обреченный взгляд старшего брата Алюэт, брошенный в сторону Иды ясно говорил: «Это все ради вас, виконтесса Воле». Ида легко кивнула ему, говоря тем самым, что ценит его жертву и следующий танец будет его.       По традиции хозяин торжества должен был открывать бал. Поэтому Ида и Эдмон были первой парой, и она прекрасно понимала, что на них сейчас смотрят все без исключения: и Жозефина, которая шла третьей или четвертой, и Анжелика, которая вообще не была приглашена. И, конечно же, Моник, которая была пятой. И, разумеется, эта выходка самого завидного жениха на Марне не останется незамеченной, и наверняка несколько дней после будут гулять какие-нибудь мерзкие слухи.       Несколько первых мгновений прошли в тишине, и музыка сопровождалась только стуком каблуков о натертый до блеска паркет. Потом в парах постепенно начались тихие, почти неслышные разговоры.       — Ваша сестра сегодня решила присоединиться к вам? — начал разговор Эдмон, указывая глазами в сторону Моник. С этой девушкой он мог говорить о чём угодно, зная, что она, так же как и он, не терпит всевозможных условностей.       — Все благодаря моей скромной персоне, — невинным тоном проговорила Ида, стараясь избегать его прямого взгляда.       — Я бы остерегался такого соперничества, — в его голосе была лишь саркастичная усмешка.       — Я сама потребовала, чтобы они с ней станцевали, и сказала, что пока они не станцуют с ней, я не приму их приглашения, — засмеялась Ида. — Моник редко танцует, а сегодня, как-никак, Рождественский бал, и все должны веселиться.       — Как благородно с вашей стороны.       Ида натянуто улыбнулась, делая вид, что не заметила и этого ироничного укола.       — А на меня это правило тоже распространяется? — с улыбкой спросил Эдмон после короткого молчания.       — Вы позволили мне побывать на столь прекрасном вечере, поэтому, я думаю, с моей стороны было бы невежливо подвергать и вас такому испытанию, господин герцог, — кокетливо улыбнулась Ида.       — Танец с вами стоит этого, и ваши поклонники, я уверен, понимают это, — полушутливо-полусерьезно ответил Дюран.       — Я польщена, — ответила средняя виконтесса Воле и, поглядев в сторону Моник, добавила: — Но, должна сказать вам, моя сестра будет безмерно рада, если вы уделите ей внимание. Да и я была бы вам признательна за это.       — Как хозяин, я должен уделить внимание всем девушкам, находящимся здесь, — божественно улыбнулся Эдмон и, понизив голос, произнес то, от чего Ида невольно вздрогнула: — Не знай я вас, я бы решил, что вы любите свою сестру.       Танец кончился, и Эдмон, проведя Иду до того места, откуда увёл её, легко поклонился и отошел в сторону, снова заговаривая с кем-то из соседей. Ида обмахивалась веером: корсет неприятно сдавливал всё внутри, и она уже начала задыхаться от быстрого танца. В этот момент к ней подлетел Анри, выглядевший как заключённый, которого только что выпустили из тюрьмы.       — Дорогая, любезнейшая мадемуазель Воле, я станцевал с вашей сестрой. Теперь вы позволите мне наконец-то пригласить вас? — быстро заговорил он. Ида взглянула в его умоляющие лицо и рассмеялась.       — Конечно. Следующий танец ваш, — сквозь смех проговорила она, уже готовясь взять его под руку.

***

      Моник молча торжествовала. Все, абсолютно все поклонники Иды наперебой приглашали её на танец. С начала бала она не пропустила ещё ни одного танца и с непривычки ужасно устала. Сейчас младшая Воле начинала понимать, почему Ида, приезжая домой после балов, на которых тоже старалась не пропускать ни одного танца, первым делом скидывала с ног туфли и падала в самое мягкое и удобное кресло, издавая при этом возглас, похожий на хрип умирающей лошади.       Единственное, что расстраивало Моник, так это то, что, несмотря на её неотразимый внешний вид, герцог Дюран всё ещё не хотел с ней танцевать, а кавалеры Иды как-то внезапно кончились, хотя их и было много на первый взгляд.       — Мадемуазель Воле, — Моник вздрогнула и повернула голову. Это был Дюран, который, судя по всему, имел странную привычку появляться внезапно и неожиданно, и, видимо, в любом месте.       — Вы, кажется, остались в одиночестве? — спросил он, глядя куда-то в зал, а не на неё.       — Как видите, — растерянно проговорила Моник. Это был первый раз, когда разговор начал он, а не она.       — Какое непростительное пренебрежение к вам, — улыбнулся он, наконец повернувшись к ней. — И следующий танец вы собираетесь провести здесь? Сердце Моник забилось с удвоенной силой. Вне сомнения, он хочет её пригласить, и она определённо желает этого. Но что же подумает Ида, если увидит, что она танцует с ним? Ей это наверняка не понравится. Не приведи Бог, она решит, что Моник вздумалось соперничать с ней. Хотя, насколько могла заметить младшая виконтесса, он танцевал со всеми.       - Вполне возможно, что да, — как можно более неопределённо ответила Моник.       — Тогда позволите вас пригласить? — Эдмон бросил на неё короткий взгляд.       — Благодарю. Буду очень рада… — смущенно пролепетала Моник, опуская глаза и сжимая в руках веер.       — Не стоит благодарности, мадемуазель Воле, — мягко улыбнулся Дюран и, как бы невзначай, с легкой иронией проронил: — Я не могу позволить кому бы то ни было скучать здесь. А тем более вам, раз даже ваша сестра не позволяет вам предаваться меланхолии сегодня.       — Что? — переспросила Моник, хмуря брови и глядя на него снизу вверх. Причем здесь Ида, ведь речь, несомненно, шла о ней. Не может быть, чтобы она уговорила Дюрана пригласить её на танец.       — Ничего, мадемуазель Воле, не берите в голову. И лучше вообще никогда этого не делайте, — с той же интонацией ответил Эдмон, легко подавая своей даме руку. Моник тяжело вздохнула и приняла приглашение: отказаться теперь было бы неприлично. Внезапно ей стало понятно, почему все кавалеры сестры толпились вокруг неё. Боже, неужели Ида не могла унизить её каким-нибудь более благородным способом?       Ида молча наблюдала за всем этим со стороны, прикрывая губы веером, чтобы скрыть непроизвольную улыбку. Она знала, что сейчас думает Моник — все мысли младшей Воле были ясно написаны в её глазах. Что ж, её маленькая затея удалась. Правда теперь, кажется, по возвращении на «Виллу Роз» следует ожидать от Моник бурной ссоры.

***

      В это же время Клод, уже в который раз за вечер, упрашивал юную маркизу де Лондор подарить ему хотя бы один танец. Жозефина всякий раз с гордым равнодушием отвечала ему отказом и предпочитала кого-нибудь другого, но после того, как Лезьё подошёл к ней в двенадцатый раз и снова умоляюще посмотрел на неё, она решила, что нужно всё же согласиться. Один танец ничего не стоит, а он, может быть, наконец-то оставит её в покое.       — Маркиза Лондор, я вас умоляю, прошу, один танец, хотя бы один, — Клод не замолкал ни на секунду.       — Хорошо, господин Лезьё, так и быть, — нехотя ответила Жозефина, обмахиваясь веером. — Может быть, после этого вы оставите меня в покое.       — Обещаю. Если вам угодно, то я до конца вечера к вам не приближусь, — воскликнул Клод, который был готов на любые жертвы ради танца с Жозефиной.       — Ну, до конца вечера тоже неплохо. Хотя, если бы вы пообещали вообще никогда больше не подходить ко мне, я была очень рада, — гордо подняв голову, проговорила девушка. — А если бы вы ещё и выполнили это обещание…       — Вы сомневаетесь, что… — воскликнул Клод с готовностью доказать, что умеет держать слово.       — Я поверю вам на слово. Хотя это и не очень осмотрительно с моей стороны, — ответила Жозефина.       — Так вы согласны или нет? — не унимался Клод.       — Если вы не будете постоянно говорить, то да, я согласна, — резко произнесла Жозефина, с громким стуком складывая веер. — Я терпеть не могу, когда мужчины начинают говорить во время танца.       Клод, не задумываясь, кивнул. Он был согласен на всё, лишь бы Жозефина наконец-то согласилась станцевать с ним. Заиграла музыка, и девушка со вздохом приняла протянутую ей руку. Клод был на седьмом небе от счастья, чего о Жозефине сказать было нельзя: она шла словно на Голгофу.

***

      Жюли сидела на стуле и, небрежно помахивая веером, наблюдала за танцующими. Сама она танцевала мало: по одному разу с каждым из своих кузенов и один раз с герцогом Дюраном. Танцевал он великолепно и, слава Богу, не досаждал разговорами, поэтому она даже получила своеобразное удовольствие.       В промежутках между теми танцами, которые она станцевала, Жюли, как охотник, внимательно изучала обстановку, поэтому маленькая авантюра средней сестры от неё не укрылась. Несмотря на всю ненависть к Иде, она в душе одобрила её затею, хотя это и было очень жестоко по отношению к несчастной Моник. Было забавно наблюдать, как она с гордо поднятой головой смотрела на всех вокруг, чувствуя себя королевой. Оставалось только надеяться на то, что она никогда не узнает о том, что это была жестокая шутка её сестры. Впрочем, на данный момент Моник целиком поглощена Дюраном, который дошёл и до неё.       Маркиза Лондор перевела взгляд на другую сторону зала, где был Клод и его несравненная Жозефина. В душе Жюли жалела своего двоюродного брата, потому как прекрасно знала, что представляет из себя характер золовки и была более чем уверена, что у Клода нет ни малейшего шанса завоевать её расположение. Тем более, что Жозефина, как и многие здешние девушки, кажется, всерьез увлечена Дюраном.       — Как ты думаешь, — Жюли посмотрела на стоявшего рядом Жерома, который тоже следил взглядом за танцующими, — у Клода есть хоть какой-нибудь шанс?       — Жюли, ты как никто другой знаешь Жозефину. Уж кому-кому, но не тебе спрашивать об этом, — усмехнулся Жером, поправляя запонку на манжете рубашки. — Но надо отдать должное его настойчивости.       — Что ж, — усмехнулась Жюли, — как говорил какой-то римлянин, кто потеряет смелость, тот не возьмёт города.       — Это говорил Платон, и он был греком, — спокойно поправил сестру Жером, но та лишь отмахнулась и добавила:       — Наша виконтесса Воле-Берг, кажется, совершенно серьёзно решила заполучить герцога Дюрана. Жаль, что шансов у неё так же нет.       — Ты недооцениваешь свою сестру, — тихо засмеялся Жером.       — Чаще всего я её переоцениваю, — ответила Жюли, громко складывая веер.       Танец подходил к концу, а значит, скоро на пустой стул рядом усядется Моник, и ближайшие двадцать минут она будет рассказывать о том, как танцевала с Дюраном. Иногда Жюли начинало казаться, что он — единственная местная достопримечательность: все говорили только о нём, большинство сплетен было про него, и все надежды и мечтания округи были связаны тоже с ним. Жюли, так же, как и Иде, нравилось быть героиней обсуждений и делить своё место с кем-то помимо сестры ей совершенно не хотелось. Тем более, делить его с таким человеком, как герцог.

***

      Музыка затихла, и Ида, обмахнувшись веером, замерла в ожидании, следя глазами за тем, как Эдмон довёл Моник до стула рядом с Жюли, и, поклонившись, направился к ней. Ида быстро отвела взгляд, чтобы ничем не выдать то, что на протяжении всего танца она безотрывно следила за ним. Она готова была смотреть на него вечно, словно желая запечатлеть его в памяти во всех проявлениях его натуры.       — Этот праздник ещё не утомил вас? — с улыбкой спросил он, останавливаясь рядом.       — Нет, что вы, я наслаждаюсь им в полной мере, — спокойно ответила она, скользнув по нему коротким взглядом.       — В таком случае я могу попросить у вас следующий вальс?       — Конечно, — улыбнулась Ида. — Я с радостью вам его отдам.       Его внимание было ей приятно, но она прекрасно понимала, что всё это связано с тем вызовом, который она неосмотрительно приняла. Наверное, ей было бы легче смириться со своей любовью, если бы он не обращал на неё ни малейшего внимания. Теперь же она понимала, что должны чувствовать все те молодые люди, которые составляли ряды её поклонников. Разве могла она предположить, что когда-нибудь окажется на их месте, а в роли, которую она обыкновенно отводила себе, будет человек холодный и расчётливый?       Раздались привычные звуки вальса, и Эдмон с улыбкой подал Иде руку. Ида обожала вальсы и до этого, но после вечера у Боннов они приобрели для неё особый смысл: вальс был первым танцем, который она станцевала с Дюраном. Кроме того, насколько помнила Ида, они не танцевали вместе ничего другого. Вокруг неслись такие же пары, дамы шуршали юбками и легко постукивали каблучками о паркет. Атмосфера всеобщего веселья и эйфорического восторга не нарушалась ничем. Где-то слева мелькнуло розовое платье Жюли, а еще чуть дальше белый атлас с красным бархатом. Значит, и Жюли, и Моник были приглашены.       — Я давно не была на таком великолепном Рождественском балу, — решила начать разговор Ида. — Мне хотелось бы ещё раз поблагодарить вас за приглашение.       — На самом деле этот бал частично ваша заслуга, — улыбнулся Эдмон. — Помните, на вечере у Боннов, вы посоветовали мне устроить бал?       — Я не ошиблась, посоветовав именно вам сделать это, — засмеялась Ида. — Я уверена, что никто бы не смог устроить всё это лучше.       — Вы мне льстите, — коротко ответил Эдмон.

***

      Рождественские балы всегда затягивались допоздна. Сначала были танцы, а потом традиционный и чисто символический ужин, который был не менее великолепным, чем сам бал. На этот раз Ида смогла вздохнуть спокойно, потому что она и Дюран сидели на разных концах стола, правда так, что могли спокойно смотреть друг на друга, чем и пользовались поочерёдно.       Хозяин торжества был весел, учтиво и вежливо разговаривал с каждым, уделил внимание дамам, станцевав почти что со всеми и, казалось, был готов проделать всё это ещё несколько раз. Ида же, хоть и старалась беспрестанно улыбаться, как того требовал этикет, порядком устала. В особенности её раздражал затянутый корсет, который уже не позволял ни есть, ни пить, не повернуться так, чтобы не почувствовать, как его прутья впиваются в рёбра.       С трудом сохраняя весёлое выражение лица, средняя виконтесса Воле дотерпела до конца вечера и самым милым, но холодно-вежливым образом, простилась с герцогом Дюраном, уже живя мечтой о том, как она избавится, наконец, от этого орудия Инквизиции. Эдмон же, прощаясь с ней, не забыл об кривой усмешке и взгляде, который ясно говорил, что его игра ещё не закончена и он намерен вести её до тех пор, пока не получит заветное признание, означавшее его победу.

***

      Ида, с облегчением вздохнув, упала на кровать. Душащий её корсет был наконец-то снят, давящее платье уступило свое место ночной сорочке, а Люси оставила её в покое. Теперь можно было спокойно полежать и подумать обо всём, что сегодня произошло.       Закрыв глаза, она медленно вызывала в памяти картины прошедшего вечера. Её появление, как она шла через холл, пораженная невероятным великолепием «Терры Нуары», в то время как все были поражены ею. Наиболее отчётливо ей вспомнился образ герцога Дюрана. Его улыбка, в которой вежливость граничила с насмешкой, словно её появление для него было сравнимо с появлением слуги, явившегося на звонок: так же ожидаемо. Средней виконтессе Воле казалось, что он видит её насквозь, читает её мысли и просто забавляется, как забавляется сытая кошка с уже пойманной, но ещё живой добычей.       В который раз она подумала о том, что он словно находится на каком-то другом уровне, который позволяет ему понимать всё происходящее вокруг куда лучше большинства. Это была странная, почти мистическая, и оттого завораживающая проницательность. Герцог Дюран не был похож ни на одного из молодых людей округи. Они все были одинаковые, словно вещи с фабрики, и все одинаково благородные и положительные, как главные герои не менее одинаковых романов.       Перевернувшись на другой бок, Ида взглянула в тёмное окно. Что ей предписывал делать век? Быть хорошей матерью, честной женщиной, любить мужа и не нарушать общественных приличий. Хотела ли она этого? Нет. Добросердечные героини из романов, которые так любила младшая Воле, проходили все трудности, не ожесточаясь и сохраняя свою кротость, получая в конце и принца, и королевство. Реальность же беспощадно ломала и растаптывала всякую такую героиню или героя, посмевших пойти на неё, вооружившись лишь этими качествами. Этот бой, как казалось Иде, мог выдержать лишь тот, кто был закован в прочные латы цинизма и эгоизма, не ставивший ни во что всё то, что было святым для других. Тот, кого она любила, был именно таким человеком, она — пыталась быть.

***

      В то время, когда Ида де Воле-Берг засыпала в своей комнате, утомлённая балом, Эдмон медленно прохаживался взад вперед по тёмному, пустому залу, где ещё совсем недавно кружились пары и играла музыка. В правой руке он держал за горлышко бутылку вина. Остановившись точно по центру зала, он огляделся. Десятки зеркал отражали друг друга, создавая бесконечные зеркальные коридоры.       — Похоже, никто из нашей семьи не будет счастлив в стенах этого дома, — произнёс он, обращаясь куда-то в тёмную пустоту зала. — Может быть, и мне стоит сойти с ума, как считаешь?       Пустота не ответила, и герцог Дюран сделал большой глоток вина, отправляясь в очередной круг.       — Я всегда был только позором для всех вас, — тяжело вздохнул он, снова останавливаясь. — Вздумай я жениться на ней, ты бы сказал, что и этим я лишь навлеку бесчестье. Условности, отец. Ты ведь тоже их презирал, только по-своему. Ты любил мою мать, а я люблю виконтессу Воле. Мы бы нашли, о чём поговорить, если бы ты не умер, конечно.       Эти монологи, обращённые к духу покойного герцога де Дюрана, были для его сына, когда он находился в подобном состоянии, обычным делом. Более того, во время подобных излияний он, сам того не замечая, говорил чистую правду.       — Будь я тем, чем ты меня всегда видел, — Эдмон сделал ещё один, не менее большой глоток, — я устроил бы в её честь не Рождественский бал, а вакханальную оргию с богослужением и жертвами Дьяволу.       Пространство снова ответило молчанием, и Дюран, изменив траекторию своего движения, подошёл к зеркалу и прижался горячим лбом к его холодной, гладкой поверхности. Постояв так около минуты, он слабо и грустно рассмеялся. Подумать только, он, герцог Дюран, всегда считавший себя ещё более неприступным, чем замок Хохостервиц*, влюблён и признаёт это с таким леденящим спокойствием. Возможно, он сам пожелал полюбить её. Возможно, это было тем, что суеверные обыватели зовут судьбой.