Глава 19
5 сентября 2015 г., 18:30
Дни шли. Минуты бежали, как песок в песочных часах — быстро, неумолимо и безвозвратно. Ида больше не заводила разговор с Жюли, понимая, что её сестра на этот раз настроена решительно. Было уже двадцатое февраля и средняя виконтесса Воле готовилась к поездке в Вильводе, почти как к собственной казни. Да, «Вилла Роз» значила для неё больше, чем бриллианты матери, но она знала, что все это окажется напрасным. Продав и заложив всё, что можно было продать и заложить на «Вилле Роз», она сможет продержаться ещё около полугода. Но что делать потом Ида не знала. Не желая думать об этом, она говорила себе, что полгода — довольно большой срок и за это время она успеет найти выход, но именно так и не следовало поступать. Полгода пролетят, как один день и тогда все придется вновь решать в одно мгновение. Ей оставалось лишь надеяться, что к тому времени закончится война и вернётся маркиз де Лондор, который всегда относился к ней с пониманием и некоторым состраданием. Возможно, и в этот раз он согласиться помочь ей. В противном же случае «Виллу Роз» можно будет считать потерянной навсегда.
Подойдя к окну кабинета Ида посмотрела на старые яблони в саду, на которых уже начали распускаться первые ярко-зеленые листья. Кто-то однажды сказал ей, что её надежды сохранить своё поместье — воздушные замки, которые рухнут при первом же неверном движении. Но какое движение будет верным, а какое — нет, Ида уже давно не могла сказать. Стойкое ощущение, что поездка в Вильводе самый неосмотрительный и самый неверный из всех шагов, не покидало её. Никогда ещё она не желала так сильно, что бы время остановилось. Ида взглянула на каминные часы и вздохнула — было только два часа дня, а у неё было ощущение, что весь день уже прошел бесцельно и пусто.
Выйдя в библиотеку Ида медленно прошла вдоль книжных шкафов, проводя пальцами по корешкам книг. Отец потратил половину жизни, что бы собрать эту огромную библиотеку, хотя это была всего лишь малая часть его собрания. Средняя виконтесса Воле хорошо помнила величественную библиотеку в их парижском доме. Там были и действительно редкие экземпляры, и те, что были в трое старше её самой. Но все это уже было уже давно продано, за исключением тех немногих книг, которые удалось спасти от этого. Ида взяла с полки толстую книгу в красно-коричневом переплете и перелистала пожелтевшие страницы. Это была одна из таких спасенных книг, любимый роман отца. Её литературные вкусы не сильно расходились со вкусами отца, в отличии от Моник, которая читала лишь то, что было модно читать.
От размышлений её оторвал громкий стук во входную дверь. Ида быстро захлопнула книгу и прислушалась. Через холл послышались быстрые и легкие шаги Жака, затем приглушенные голоса и звук закрывающейся двери. Несколько мгновений стояла тишина, а затем Жак снова прошел через холл, войдя в гостиную. Видимо, доставили почту, догадалась Ида и осторожно подошла к двери, прислушиваясь. В гостиной раздался голос Жюли. Значит, письмо было для неё.
Ида презрительно хмыкнула. Жюли уже целую вечность не получала и не писала писем, но, в любом случае, это было не её дело. Какая ей разница, кто пишет её сестре и кому пишет она? Ведь раз Жюли безразлична она, то и Жюли будет безразлична ей.
Некоторое время средняя виконтесса Воле стояла у окна библиотеки, глядя на распускавшиеся вдоль подъездной аллеи розы и удалявшегося посыльного, пытаясь убедить себя в том, что ей абсолютно всё равно, что за письмо получила Жюли. Но природное любопытство неумолимо брало верх и, наконец смерившись с ним, Ида подошла к двери и осторожно приоткрыла её. В этот миг она услышала приглушенный вскрик Жюли и, не долго думая, широко распахнула дверь, быстро выскочив в холл, забыв обо всей своей неприязни к сестре. Её глазам предстала картина, которую она наверное могла бы назвать страшной, потому что никогда в жизни ещё не видела Жюли такой, какой она была сейчас.
Старшая виконтесса Воле, бледная как смерть, стояла на пороге гостиной, опершись рукой на дверь. Белая шаль с шелковыми кистями спала с одного плеча, лицо было искажено, плечи клонились вниз, колени подгибались и, казалось, ещё одно мгновение и она упадет на пол. В левой руке Жюли держала только что пришедшее письмо. Она силилась что-то произнести, но вместо этого только беспомощно глотала ртом воздух и трясла письмо. Её глаза были опустошенными, взгляд отдавал безумием.
— Антуан… — наконец прошептала Жюли, медленно оседая на пол и прижимаясь к двери щекой. Письмо выпало из её тонких, ослабевших, трясущихся пальцев и красиво приземлилось на старый поцарапанный паркет. Ида быстро подняла листок бумаги. В нём было всего десять строк, подчерк был незнакомый, ровный, угловатый и куда-то спешащий.
«Многоуважаемая маркиза де Лондор». Так начиналось это письмо. Уже зная, что ожидает её дальше, Ида всё же продолжила чтение, надеясь, что предчувствие её обмануло.
«Я, как коммандующий полка, в котором числился ваш муж, вынужден сообщить вам прискорбную новость. Ваш муж, маркиз Антуан де Лондор, героически погиб во время одной из военных операций, а именно 7 февраля 1854 года. Искренне сочувствую вашей утрате, и прошу принять мои соболезнования. Заверяю вас, что он доблестно сражался и погиб, как герой, на поле боя. Мне очень жаль, что мой полк лишился такого доблестного офицера, как маркиз де Лондор. Но он навсегда останется в нашей памяти и в наших сердцах, как один из тех, кто ценой своей жизни отстоял наши интересы и интересы союзной нам Франции".
Ида молча посмотрела на сестру, держа письмо в руках. По щеке старшей Воле одиноко катилась крупная прозрачная слеза.
— Интересы Франции… — пробормотала Жюли, почему-то улыбаясь и глядя на сестру ещё более безумным взглядом. — К дьяволу эти интересы, если они стоят так дорого. Ида, скажи мне, что это неправда. Я не верю в это. Ведь это неправда, Ида? Неправда?
— Конечно, Жюли, неправда. Успокойся. Все хорошо, наверное, произошла какая-то ужасная ошибка, — сказала Ида дрожащим голосом, чувствуя, что ни один мускул на лице не слушается её. Ей казалось, что сейчас она тоже упадет рядом с Жюли: так внезапна, и оттого так страшна, была эта новость.
Ида сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, потому что хоть кто-то должен был рассуждать здраво, когда этот дом охватит лихорадка трагедии. В первую очередь нужно было помочь Жюли и, уже после, как можно аккуратнее, поговорить с Моник. Сложив злосчастное письмо и спрятав его в корсаж, Ида быстро подошла к Жюли и, осторожно поднимая её на ноги сказала:
— Жюли, не нужно сидеть на полу. Иначе можно заболеть, а для тебя это сейчас может быть губительно. Это не более, чем ошибка. Они перепутали имена. Я уверена, что с Антуаном все в порядке. Вот увидишь, когда закончиться война, он вернется и мы все вместе посмеёмся над этой ужасной ошибкой. А сейчас не нужно и нельзя волноваться, слышишь?
— Да, ты права, — бесцветно ответила Жюли, опираясь на дверь и вытирая рукой слезы. Внезапно она обратила на Иду свои затуманенные от слёз глаза и умоляюще произнесла:
— Ида, пожалуйста, помоги мне подняться в спальню. Мне нужно прилечь.
— Разумеется, я тебе помогу, только не торопись, — Ида осторожно взяла сестру под руку и повела её к лестнице. Сейчас Жюли действительно нужно отдохнуть. Обо всем, что в этой ситуации интересовало среднюю виконтессу, она поговорит с сестрой позже, когда та придет в себя. А пока Жюли было лучше находится в своей комнате. Чем меньше слуги узнают раньше времени, тем лучше. Лишние сплетни не нужны, пройдёт время и их будет больше, чем нужно.
***
Моник вздохнула и ещё раз посмотрела в зеркало. Да, оказывается, любить кого-то не так просто, как она думала, читая романы. Там всё было легко и красиво, с непременной взаимностью и горячими признаниями, а на деле выходило лишь безразличие и равнодушие, сопровождаемое ироничными замечаниями герцога Дюрана. В книгах истинная любовь была лишь между главными героями, все остальные, кто проявлял похожие чувства, обыкновенно преследовали какую-то корыстную цель. По коридору раздались легкие шаги и тихий голос Иды, иногда прерываемый слабым полушепотом Жюли. Моник с недоумением оглянулась на дверь, предчувствуя что-то неладное. Ида и Жюли никогда не ходили по коридорам вместе, да ещё и перешёптываясь при этом. В этот момент дверь спальни Жюли тихонько скрипнула и закрылась, так же почти неслышно. Моник быстро вскочила, бесшумно отодвигая стул, и прижалась ухом к стене, которая была общей у её спальни и спальни Жюли. Впрочем, расслышать ничего не удалось: Ида говорила тихо, а Жюли молчала, изредка вставляя несколько слов весьма надрывным тоном. Моник невольно сжалась, ощущая, как предчувствие чего-то ужасного одолевает её все больше и больше. Иду было нелегко вывести из состояния циничной апатии, в котором она почти всегда пребывала, но сейчас она была явно взволнована. В комнате Жюли все стихло и снова скрипнула дверь, видимо, Ида вышла в коридор, но шаги не удалялись к лестнице, а замерли у её собственной двери. Моник поспешно отскочила от стены и села на кровать. Ей не хотелось, что бы сестра застала её за таким неблаговидным занятием, как подслушивание. Дверь медленно открылась и в комнату зашла Ида. Несколько мгновений она стояла на пороге, а затем тихо прикрыв за собой дверь, молча прошла и села на стул перед зеркалом, облокотившись плечом на спинку. — Началось, Моник, — наконец произнесла она, глядя в сторону. — Что произошло? Что-то с Жюли? — настороженно спросила Моник, тщетно пытаясь прочесть что-нибудь в неподвижном лице сестры. — Не совсем, — уклончиво ответила Ида и снова замолчала. Некоторое время стояла глубокая, ничем не нарушаемая тишина. — Только что пришло письмо, — снова заговорила Ида, глубоко вздохнув и продолжая глядеть в пространство. — Две недели назад погиб маркиз Лондор. Моник ахнула и схватилась рукой за спинку кровати, едва не падая в обморок. Ида безразлично подумала о том, что если бы ситуация была более подходящей, она, пожалуй бы, дала сестре хорошую пощечину, что бы та не разыгрывала подобные драмы. — И что теперь будет? — прошептала Моник, глядя на сестру круглыми глазами. — Ты уверена, что это правда? — Более чем, — Ида вынула из корсажа письмо и протянула его Моник, — потому как сомневаюсь, что маркизов де Лондор так много. Моник быстро пробежала глазами письмо и отдав его обратно Иде, прошлась по комнате. — Так что же теперь будет? — повторила она свой вопрос, переводя пустой взгляд на Иду. — Не знаю, — ответила Ида, покачав головой и внезапно подняв голову резко произнесла. — Но это началось уже давно, Моник. Беда никогда не приходит одна. Я должна была знать, что случится что-то подобное. — Ты просто расстроена. Поэтому ты так говоришь, — попыталась, весьма неубедительно, успокоить сестру Моник. — Что наша семья видела за последние годы? — Ида посмотрела на сестру пронзительным взглядом. — Похороны, похороны, разорение и ещё раз похороны. И, кажется, ещё одни похороны. Моник непонимающе смотрела на Иду. — Что ты хочешь этим сказать? Я тебя не понимаю. — Я хочу сказать лишь то, что для нас ничто не меняется в лучшую сторону, — средняя Воле печально повела плечами. — Долги, налоги, кредиторы и их адвокаты, а теперь ещё и маркиз Лондор так некстати решил отдать свою жизнь за императора и Францию. — Тебе нужно отдохнуть от всего этого, — как можно мягче сказала Моник, наклоняясь к сестре. — Уехать куда-нибудь на несколько месяцев. Я думаю… — И кто же будет заниматься всем этим? — поинтересовалась Ида, обводя рукой пространство комнаты. — Кого, кроме меня, интересует судьба «Виллы Роз»? Ты когда-нибудь думала о том, что будет с нами, если её продадут? — Но зачем мне об этом думать? — с недоумением воскликнула Моник, поднимая брови. — Об этом думаешь ты. — Вот, — Ида резко встала со стула. — Вы привыкли, что за вас всё решаю я. — Вовсе нет, — несколько возмущенно ответила младшая Воле, скрещивая на груди руки. — Просто женщине не пристало заниматься подобными делами. Ида некоторое время молча смотрела на неё, а затем, коротко кивнув каким-то своим мыслям, развернулась и бросила через плечо, уже выходя: — Спасибо, дорогая сестра. Моник смотрела в след Иде, которая хлопнула дверью и пошла куда-то вниз, громко стуча каблуками о доски лестницы. Все это было слишком ужасно. Моник очень смутно понимала, что, наверное, Жюли вообще прекратит помогать им с деньгами. Ведь делать это её заставляло только обещание, данное мужу. А теперь, когда он мертв, её уже больше ничего не связывает. Если бы возможно было только выйти замуж, так же удачно, как и Жюли в своё время.***
Жюли не выходила до конца дня. Не вышла она и на следующее утро, поэтому Ида решила отложить поездку в Париж. Несмотря на свою неприязнь к сестре, она понимала, что Жюли нуждается в ней и отказать в помощи будет бесчеловечно. Правда, поговорить с ней о случившемся она так и не решалась. Помимо всего прочего, утром двадцать первого февраля в холле «Виллы Роз» появилась Жозефина де Лондор. Жюли не могла выйти к ней, поэтому отправилась Ида сама, решив пока держать этот визит втайне от сестры. Но стоило ей только встретиться с юной Лондор взглядом, как появилось непреодолимое желание указать этой девице на дверь или же попросту вышвырнуть её из дома. Жозефина, отказавшись пройти в гостиную, стояла возле окна холла, гордо подняв голову, на которой уже красовалась черная шляпка с полагавшейся вуалью и черными перьями. Чёрный бархат платья красиво блестел в свете свечей и виконтесса Воле невольно подумала о том, что семья Лондор, казалось, заранее готовилась к этому моменту. Ото всей фигуры Жозефины веяло той же фальшью, что и от пачки писем с соболезнованиями, которые сегодня свалились на «Виллу Роз» и которые Ида терпеливо жгла в камине гостиной, чтобы избавить Жюли от немилосердно лицемерного сожаления общества. — Я надеялась увидеть Жюли, — наконец произнесла Жозефина, оглядывая Иду критическим взглядом и презрительно поджимая губы. — Ей плохо. Она не встает, — ответила Ида, продолжая стоять на второй ступеньке лестницы и смотреть на Жозефину сверху вниз. — Вот как, — протянула девушка удивленно вскинув брови. — Я удивлена. В любом случае я должна сказать ей, что завтра, в среду, будет оглашено завещание Антуана. Она обязательно должна там присутствовать. — Так скоро? — удивленно воскликнула Ида. — Разве не должны сначала состояться похороны? — Чем быстрее закончится всё это, тем лучше, — это замечание было вполне справедливым. — Хорошо, я передам ей. Всего доброго, — Ида развернулась и, подобрав полы платья, двинулась вверх по лестнице, намереваясь вернуться к Жюли, возле которой она просидела всё утро. — И вы не принесете мне свои соболезнования? — эта фраза, брошенная Жозефиной догнала её на середине пути. Даже не обернувшись на девушку Ида резко ответила: — Вы их не достойны. О каких соболезнованиях могла идти речь, когда эта девушка стояла с таким видом, словно её брат не умер, а получил орден и генеральский чин? Это черное платье, вуаль — всё это был спектакль, к которому в скором времени присоединится вся округа. Всем этим лицемерам была безразлична смерть маркиза Лондора, как впрочем и смерть любого. Каждый просто сочтет свои долгом сказать, то, что обычно говорится в подобных случаях, вздохнуть и, для приличия, уронить слезу или даже две. И никто из них, даже, наверное, его мать и сестра, не будут сожалеть о нём хотя бы вполовину так, как следовало бы согласно связывавшим их узам. Ида всей душой ненавидела похороны, считая, что они всегда были и будут лишь подмостками, на которых люди соревнуются в лицемерии. Средняя виконтесса Воле не могла сказать, что её отношения с маркизом де Лондором были такими, какими должны были быть по мнению общества. Он относился к ней с жалостью, а она порой ненавидела его за эту жалость, что, однако, не мешало ей принимать от него помощь. В ответ на эту ненависть, отступавшую при малейшем намёке на материальную помощь, маркиз, как и всё общество, называл Иду расчётливой и мелочной. Виконтесса Воле в ответ на этого говорила, что Антуан горд и спесив, как и все Лондоры. В глубине души она восхищалась его благородством, которое, учитывая окружение, сразу бросалось в глаза, а он в свою очередь уважал твердый и несгибаемый характер виконтессы. Таким образом выходило, что отношения Иды и Антуана более чем походили на отношения брата и сестры. Иду всегда поражало то, что думало общество о смерти. Точнее, то что оно о ней, в принципе, не думало. Каждый слушал и говорил про то, что нужно быть добродетельным и жить согласно законам Божьим, каждый свято верил в то, что всё это истинная правда и что после смерти они попадут в Ад или Рай, но при этом каждый жил так, как будто был совершеннейшим атеистом, либо не собирался покидать эту землю ни под каким предлогом. Вопрос смерти, казалось, никого не трогал и никто не придавал ему значения даже тогда, когда сам с ней сталкивался. С ужасающей бездушностью не могло справится ничто. Невольно вспоминались слова герцога Дюрана о том, что когда вокруг много смерти, к ней начинаешь привыкать, но перед Идой людей не могло оправдать даже это заявление, с которым она, в сущности, была согласна. От размышлений её отвлекла Жюли. — Я слышала, что кто-то приходил. Кто это был? — спросила она, не поворачивая головы к сестре и продолжая сосредоточенно смотреть в окно, которое было прямо напротив кровати. — Жозефина, — коротко ответила Ида. — Такая же лицемерная, как и её мать, — тихо, сквозь зубы, прошептала Жюли и уже громче добавила. — Что она хотела? Пришла выразить мне своё сочувствие? — Нет. Об этом она даже не заикнулась, хотя потребовала сочувствия у меня, — горько усмехнулась Ида, садясь на стул и стараясь заглянуть в лицо сестры. — Она сказала, что завтра будет оглашено завещание Антуана. И что ты обязательно должна там быть. — Я поеду, — решительно заявила старшая виконтесса Воле, поднимаясь на локте, словно намерена была ехать сейчас же. — Мне кажется, тебе лучше пока остаться дома, — Ида рванулась к Жюли с явным намереньем уложить её обратно. — Я поеду, — ещё более решительно и уже с угрозой в голосе произнесла Жюли, отстраняясь от сестры. — Я не могу лишить их удовольствия видеть моё поражение, Ида, они и так долго этого ждали. — Я не понимаю о чем ты, — настороженно проговорила Ида. — Ты всё понимаешь. Ты всегда смотрела чуть глубже остальных, — Жюли уверенно встала с кровати и накинула на плечи шаль. — Я рада, что это всё кончится так быстро. Терпеть это всё дольше я бы не смогла. — Зачем ты это делаешь? — внезапно спросила Ида, глядя в пол. — Зачем ты делаешь вид, что страдаешь, когда все вокруг прекрасно знают, что твой муж для тебя ничего не значил? Жюли горько усмехнулась и скрестив на груди руки, облокотилась спиной на украшенную витиеватой резьбой спинку кровати. Ещё никогда в её лице не было столько грусти и немого сожаления, как сейчас. — Высокого, однако, ты обо мне мнения, сестра, — наконец проговорила она. — Впрочем, я не должна ожидать другого, если вспомнить, как я вела себя. — Ты не ответила на мой вопрос, — холодно, как на допросе, сказала Ида, продолжая в упор смотреть на сестру. Жюли подняла брови и пожала плечами. — Если хочешь знать, то слушай, — решительно произнесла она. — В день рождения Моник, вечером, я проходила мимо твоей спальни. Дверь твой комнаты была не то что не заперта, а даже не прикрыта. — Вот как. Весьма неосмотрительно с моей стороны. И много ты успела увидеть? — тон Иды был холоднее льда, а лицо неподвижнее, чем у мраморной статуи. — Достаточно, что бы понять, что, несмотря на все свои слова, ты любишь герцога Дюрана, — тихо ответила Жюли, глядя в пол. Ида резко выдохнула и рывком поднялась со стула, отворачиваясь к окну и скрещивая на груди руки. — Я никому не сказала об этом и не собираюсь говорить, — произнесла Жюли, поднимая глаза на сестру. — Твоё чувство достойно уважения, а общество сможет предоставить лишь насмешку. — Почему же ты на до мной не посмеялась? — поинтересовалась Ида, ещё сильнее сжимая пальцами предплечья. Она чувствовала себя так, как будто Жюли ворвалась к ней в душу и потопталась там, оставив многочисленные следы. Ей было плохо от одной только мысли, что человек, которого она временами считала своим врагом, знает её самое больное место и может в любой момент обратить это знание против неё. — Ты помогла мне кое-что осознать. То, что не даёт мне права смеяться над тобой, — ответила Жюли, пристально глядя в спину сестры. — Я поняла, что Антуан никогда не был мне настолько безразличен, как я желала показать. Пожалуй, теперь я могу сказать, что я даже любила его какой-то весьма своеобразной любовью. Ида быстро обернулась и посмотрела на Жюли, пораженная этим внезапным и столь откровенным признанием. Глаза старшей Воле блестели от подступивших слез. — Пять дней назад, после нашей с тобой последней ссоры, я написала ему письмо, -заговорила Жюли, задыхаясь от накатывавших слез и глотая слова. — В конце я написала, то, что он всегда мечтал услышать от меня — слова любви. А вчера я узнала, что писала это письмо уже мертвому человеку. И любила уже мертвого человека. Жюли упала на кровать и, спрятав лицо в подушки, зарыдала. Ида всё ещё стояла у окна и молча смотрела на сестру, словно пригвожденная к месту и парализованная. Всё это было настолько неожиданно, непостижимо, и, казалось, невозможно, что она с трудом верила во внезапно проснувшиеся чувства сестры. И, если бы она не знала, как Жюли лжет, то не нашла бы в себе сил поверить ей. — Ведь это я его убила, Ида! Его кровь на моих руках! Из-за меня он пошёл на эту войну, — продолжала шептать сквозь слёзы Жюли. — Уходя он сказал мне «Надеюсь, меня убьют в первом сражении». А я только посмеялась ему в ответ, желая этого. И вот: Бог наказал меня за это желание, исполнив его. Но в данный момент кара Божья меньше всего страшила среднюю Воле. Пугало Иду собственное равнодушие — ни это признание, ни вид рыдающей Жюли, не трогали её настолько, насколько должны были. Мысленно она ругала себя, но ничего не могла поделать, принимая стойкость за безразличие. Да, она уважала маркиза Лондора и его смерть, безусловно, была трагична, она сочувствовала Жюли, но не могла вызвать на своём лице даже выражение сочувствия. Внутри неё бушевала буря, но наружу не вырывалось даже отголоска её. Иде хотелось самой заплакать, но глаза были, как назло сухи. Внезапно Жюли приподнялась, опираясь на руку. Лицо её было красным, глаза мутными, бесцветными и не выражающие ничего, кроме боли и отчаянья. Схватив свободной рукой с прикроватного столика письмо и конверт с черной печатью, она бессильно скомкала его и истошно воскликнула: — Зачем все эти войны, Ида? Неужели дипломаты так бессильны, что решать споры теперь можно лишь войнами? Письмо выпало из её дрогнувшей руки на потертый ковер. В этот момент Ида опомнилась и, сорвавшись с места, подбежала к Жюли, садясь на край кровати и прижимая к своему плечу белокурую голову сестры. — Люди всегда воевали, Жюли, — тихо прошептала она. — Никто не хочет воспринимать всерьёз чужие интересы и идеалы. — Я так завидую тебе, — с отчаяньем в голосе проговорила Жюли, ещё сильнее прижимаясь к плечу сестры. — Раньше я считала тебя излишне циничной, теперь же хочу быть такой же сильной. Ида усмехнулась, пользуясь тем, что сестра не может видеть её усмешку. Вся её сила была ширмой за которой пряталась разочарованная, разбитая и отчаянно нуждавшаяся в помощи женщина. Все восхищались её стойкостью и она, собирая в кулак волю, соответствовала этому образу, который пристал к её гордой натуре, как репей к одежде. — Ты не должна плакать, — глухо произнесла она, беря Жюли за плечи и отстраняя от себя. — Мы справимся все вместе. — Я не смогу, — замотала головой Жюли, однако, утирая слёзы. — Подумай о своём ребенке. Живи ради него и он будет тебе благодарен. Это ведь и ребенок Антуана тоже, так отдай ему всю любовь, которая осталась в твоём сердце. Аргумент подействовал: маркиза Лондор сдержала новый поток рыданий и выпрямилась, комкая в руках тонкий платочек. — Своим детям ты будешь прекрасной матерью, — наконец произнесла она, пытаясь изобразить на лице подобие улыбки. Ида лишь пожала плечами: собственное будущее сейчас мало волновало её. Куда важнее было сохранить за собой «Виллу Роз» и помочь Жюли подняться на ноги. И то, и другое было крайне не просто сделать, но средняя виконтесса Воле видела, с какой надеждой смотрит на неё сейчас старшая, некогда не любимая, сестра и понимала, что не имеет права срывать с себя маску.***
Из старого сундука было извлечено черное платье Иды, которое она носила во время траура по отцу, а вместе с ним и метры черного хлопка, для того что бы перешить его соответвенно новой моде на одежду для подобных случаев. Платье нужно было приготовить к завтрашнему дню и поэтому за работу взялись все. Только Жюли сидела в стороне и молча обтягивала той же черной материей свою синюю шляпку, с которой была немилосердно срезана вся отделка и красивая, небесно-голубая, лента, заменена черной атласной. Ида не могла на это спокойно смотреть — это зрелище угнетало своим безмолвием и деланной непринужденностью. Переведя взгляд на Моник, Ида тяжело вздохнула и снова взялась за иглу. Моник сидела с таким равнодушным видом, что при взгляде на неё становилось ещё хуже. Аккуратно укладывая тонкую черную атласную ленту на накладки, которые были на подоле и рукавах платья, Ида снова, украдкой, взглянула на Жюли. Помочь ей она была не в силах, да и, наверное, ничто не могло бы облегчить её боль, по крайней мере, в это первое время. Ида знала, что сейчас Жюли лучше на какое-то время оставить в покое, наедине с самой собой и своими мыслями, но в тоже время она знала, что тогда сестра полностью уйдет в свои мысли и изведёт себя до такой степени, что уже ничего нельзя будет поделать. Ей было невозможно помочь и невозможно бросить. Ко всему прочему из головы не выходил герцог Дюран и от этого Ида чувствовала себя ещё хуже, так как не испытывала должного уважения к горю сестры. Жюли неслышно поднялась и подошла к висевшему над камином зеркалу, надевая на голову когда-то одну из своих самых великолепных шляпок и расправляя по плечам черную полупрозрачную фату и накидывая на лицо вуаль. Некоторое время она смотрела в зеркало таким взглядом, словно не могла узнать в этом отражении себя. Не то что бы она сильно изменилась внешне, скорее обилие черного подчеркивало её бледность и придавало всему лицу выражение, которое делало её похожей на «Пьету» Микеланджело. Увидев, что Ида не менее пристально смотрит на её отражение, Жюли попыталась слабо улыбнуться и села обратно в кресло, сняв с головы шляпку и бросив ее на соседнее кресло так, как делала всегда, когда работа надоедала ей или не нравилась. Ещё три дня назад она бы ни за что не поверила, если бы ей сказали, что Ида будет единственным человеком, кто подаст ей руку и отнесётся к её горю с искренним пониманием. Возможно, теперь им нужно будет держаться вместе и помогать друг другу, если Ида не переменит своего настроения и не захочет лишить сестру своей поддержки. — Я пойду скажу, что бы сделали чай, — Жюли снова поднялась и направилась к двери, — а то вы уже не думаете ни о чём, кроме этого платья. Ей хотелось казаться такой же равнодушной и беспечной, какой она была раньше. По крайней мере, хотя бы создавать вид. Никто не должен знать о том, что творится в её душе. Как только дверь за ней закрылась Ида повернулась к Моник и тихо, с какой-то угрозой в голосе, заговорила: — Я не образец для восхищения и подражания, я этого не отрицаю, но имей хотя бы каплю уважения к своей сестре. — Разве я не достаточно обходительна с ней? — холодно поинтересовалась Моник, не отрываясь от шитья. — Ты почти каждой своей фразой напоминаешь ей о случившемся. — Разве ей не приятно слышать о том, каким был её дорогой муж? — младшая Воле наконец подняла глаза на Иду. — Если ты не можешь искренне посочувствовать, то лучше молчи и вовсе не упоминай его имени, — почти прошипела в ответ Ида, отчаянно желая повысить голос, но понимая, что разговор может услышать Жюли. — Если не можешь помочь, то не делай ещё хуже. — С каких пор вы принимаете сторону друг друга? — не унималась Моник. — У вас ничего не может быть общего, никогда не было. — Возможно, мы обе пересмотрели свои взгляды на некоторые вещи, — ответила Ида и Моник недовольно поджала губы, снова опуская глаза на работу. Единственное, что приходило ей сейчас на ум, так это то, что, наверное, Жюли пытается изобразить из себя молодую вдову, которая совершенно убита свалившимся на неё горем. В таком случае Моник не намерена была ей мешать, хоть подобный спектакль и не вызывал у неё восторга. В этот момент открылась дверь и в гостиную снова вошла Жюли. — Чай скоро подадут, — сказала она и, посмотрев на сестер, добавила, — оставьте уже это платье. Если оно не будет готово к завтрашнему дню, то я пойду в любом другом тёмном. Ида печально усмехнулась, низко опустив голову, чтобы скрыть эту усмешку — у Жюли никогда не было темных платьев. Она привыкла носить светлые, яркие цвета. Как же она теперь будет ходить в этом мрачном вдовьем наряде, который сам по себе похож на гроб? К её нежному кукольному личику не подойдет такое обилие черного цвета. Одина только шляпка уже ужасно старила её. Жюли и черный— это были две не совместимых вещи. А сейчас она еще пыталась казаться такой невозмутимой, как будто происшедшие для неё ничего не значит, её жизнь ничуть не изменилась. Бедная Жюли! Сейчас Ида почему то подумала, что её сестра заслуживала лучшей участи, чем провести остаток своих дней одетой в траурный наряд, медленно умирающей от любви и наблюдающей за тем как растет её единственный ребенок. Ида была более чем уверена, что Жюли не выйдет замуж второй раз. Снова взявшись за ленточку, Ида на мгновение вспомнила, как сама выглядела в этом платье. К её лицу черный цвет и скорбь шли великолепно, словно она была рождена, что бы носить по кому-нибудь траур. Смогла бы она так же спокойно, как сейчас Жюли, говорить об этом, если бы внезапно умер Эдмон? Или она бы не выдержала этого и, как героиня романа, умерла бы в этот же вечер? Жили они долго и счастливо, умерли в один день и похоронены были вместе, чтобы даже смерть не разлучила их, подумалось Иде и непонятная волна злобы подступила к груди. Нет, разумеется, она бы пережила это и прожила бы ещё лет двадцать и, возможно, полюбила бы снова. Эта мысль и была причиной злобы. Дверь гостиной снова несмело открылась и в комнату зашла Люси, несущая поднос, на котором стояли три чайных чашки и фарфоровый чайник, расписанный какими-то синими цветами. — Как раз вовремя, — сказала Моник, откладывая в сторону ткань. — Я уже исколола себе все пальцы! — Потому что у тебя совершенно глупая привычка шить без наперстка, — ответила Ида. — Я помню, как мама постоянно надевала его тебе на палец, но ты все равно снимала его и говорила, что тебе с ним неудобно. — Это было давно, — немного обиженно проговорила Моник. — И мне правда было с ним неудобно. Он был мне слишком велик и соскакивал с пальца.***
Жюли молча сидела перед зеркалом. Пуговицы, обтянутые черным шелком, печально поблескивали на лифе её платья. Воротничок под горло был немного тесноват, но Жюли уже успела привыкнуть к нему. Так же, как успела привыкнуть к своему открытому лицу, которое больше не обрамляли светлые локоны, теперь гладко забранные назад. Ей было неважно, красива она теперь или нет. Ей не для кого боле быть красивой. — Жюли, мы опоздаем, — Ида остановилась на пороге, глядя на сестру. Жюли взглянула на её отражение в зеркале и печально опустила глаза: Ида тоже была в черном, а на лицо уже была наброшена тонкая темная вуаль. — Без меня они не начнут, — холодно ответила старшая Воле. — Это всё они устраивают только для меня, чтобы показать свой триумф. С этими словами она взяла шляпку и надела её на голову, так, как будто это была корона. Иде она в этот момент чем-то напомнила Наполеона, который сам себе возложил на голову венец во время собственной коронации. Только в случае Жюли этот жест выглядел, как подписание приговора о своей же казни. Впрочем, и в таком случае сравнение с Наполеоном было вполне подходящим. Поднявшись, Жюли взяла перчатки и подошла к Иде. — Я рада, что всё это кончается сегодня, — тихо сказала она. — И ты готова вот так спокойно проиграть? Ты ведь, помнится, не любила поражения, — Ида направилась к лестнице. — Но ведь и ты не умеешь проигрывать, — внезапно проговорила Жюли. — И никогда не делаешь этого. — А мне казалось, что я терплю одно поражение за другим, — усмехнулась средняя Воле, даже не оглянувшись на сестру. Жюли скорее догадалась о чем она говорит, чем услышала сами слова. — Держись от него подальше, — Жюли резко остановилась и схватила Иду за локоть, останавливая её. — В нашей семье довольно одной несчастной женщины. Ида взглянула на сестру с сожалением, которого Жюли не поняла и не могла понять. Как может она не верить тому, кого она любит? Она позволила бы ему обмануть себя, даже наверняка зная про обман. — Пойдём, а то и вправду опоздаем, — наконец проговорила она. — Не хорошо заставлять себя ждать.***
Лиц, заинтересованных завещанием Антуана, оказалось куда больше, чем думала Ида и из-за этого она почувствовала себя лишней. Это ощущение усилилось, когда ни один из присутствующих родственников семьи Лондор не поздоровался с Жюли, лишь гордо и презрительно взглянув на неё, так, словно её и вовсе не должно было быть здесь. Маркиза Лондор и Жозефина были непростительно спокойны и апатичны, вместо того, что бы скорбно склонять головы и теребить в пальцах платочки, и непринуждённо разговаривали с нотариусом, невысоким мужчиной лет пятидесяти. Казалось, на сестёр Воле никто не обратил внимания, хотя их прихода только и ждали. Жюли и Моник тут же забились в самый дальний угол, оставив Иду представителем интересов, отчего та почувствовала себя ещё хуже. — Можете начинать, — наконец проговорила мадам Лондор, окинув сестер Воле ледяным и надменным взглядом, от которого средней виконтессе Воле захотелось, совершенно непочтительно, дать пощечину великосветской даме. Чтение завещания не заняло и четверти часа. Всё, чем владел Антуан, было распределено между его матерью, сестрой и ещё парой близких родственников. Жюли всё время смотрела перед собой, вцепившись в руку Иды мертвой хваткой. Она ни разу не шевельнулась и не проронила ни звука, стараясь выдержать эту пытку с наибольшим достоинством. Лишь один раз, когда нотариус, откашлявшись, сухим голосом начал чтение, она негромко всхлипнула, но сдержала слёзы, заметив, как все обернулись на неё. А вот Иду трясло от гнева. Ей хотелось выйти в середину комнаты и потребовать от всех этих насмехающихся над её сестрой людей хотя бы немного уважения к горю молодой вдовы. Но, понимая, что это не вызовет ничего, кроме очередной насмешки, она продолжала молча сжимать пальцы Жюли, которые впивались в её ладонь сквозь тонкую кожу перчатки. Хуже всего было то, что они обе предвидели это и были вынуждены переживать наяву то, что уже десяток раз пережили по дороге сюда. Ида, с совершенно не свойственной ей силой, надеялась на какое-то чудо, что имя Жюли будет упомянуто в самом конце, но чуда, разумеется, не произошло. И Жозефина, и мадам Лондор, направились к дверям с чувством невероятного достоинства, словно гордились собой за то, что оставили Жюли без единого франка и практически на улице. Остальные шли тихо переговариваясь, довольные, либо же разочарованные, оборотом дела. — Черт возьми, я не дам им уйти отсюда просто так, не будь я Идой де Воле-Берг, — тихо прошептала Ида, совершенно неподобающим образом упомянув главу Преисподней. Жюли, мгновенно побледневшая, вцепилась в её руку, понимая, что только она сможет удержать сестру. Но Ида была настроена слишком решительно. — Подождите меня у экипажа, — сухо сказала она, передавая Жюли в руки Моник. — Я хочу поговорить с мадам Лондор. — Успокойся, — тихо всхлипнула Жюли, закрывая лицо кружевным платочком. — Мне казалось, мы уже ничего не теряем, — усмехнулась Ида, направляясь к выходу, следом за мадам Лондор и Жозефиной, которые шли ничего не подозревая. Она догнала их уже на улице. Подбирая длинные юбки и стуча каблуками Ида быстро сбежала по лестнице на мостовую. — Госпожа Лондор, — окликнула она маркизу, которая стояла возле экипажа и поторапливала Жозефину, — не уделите ли мне несколько минут? Мать и дочь замерли, и, как можно более гордо, обернулись на виконтессу Воле. Обе прекрасно понимали, что ни вид, ни тон Иды не предвещает ничего хорошего. — Мне интересно, за что вы так не любите своего сына, — зло прошипела Ида, останавливаясь в шаге от маркизы Лондор, — что бы поступать с его женой подобным образом? Как вы можете гордиться такой низостью, как подделка завещания? Жозефина ахнула и перевела крайне возмущенный взгляд на мать, которая продолжала холодно смотреть на Иду, сцепив руки в замок. — Вы даже не считайте нужным мне ответить, — усмехнулась средняя виконтесса Воле. — Ваши обвинения совершенно глупы и необоснованны, — как можно спокойнее заявила маркиза Лондор, поднимая голову ещё выше. Ида презрительно хмыкнула: — Вся округа прекрасно знает, что маркиз де Лондор никогда бы не оставил свою жену на улице без единого сантима. С любимыми женщинами так не поступают. — Ваша забота о судьбе сестры отдаёт лицемерием, — произнесла Жозефина. — Ваш траур отдаёт им куда больше, — спокойно ответила Ида, критически оглядывая наряд мадемуазель Лондор. Жозефина была белее мела. Она беззвучно шевелила губами, не зная, что ответить. Да и что она могла сказать на это? Начать оправдываться и объяснять, что Антуан был для неё эталоном молодого человека, достойнейшим из достойных? — Вы можете сколько угодно гордиться тем, что выставили Жюли на улицу, — Ида снова перевела взгляд на маркизу Лондор, — и радоваться тому, что теперь она слишком бедна для того, чтобы оспаривать у вас завещание, но я искренне желаю, чтобы эта ваша «авантюра» отозвалась вам в будущем. — Да как вы смеете? — выдавила наконец Жозефина, онемевшая от такой наглости. — Точно так же как и вы, мадемуазель. Вам же можно думать, что вам позволено все. Мне кажется, я ничем не хуже вас. А может быть даже наоборот, — язвительно улыбнулась Ида, обращая взгляд на девушку. — После того, что вы мне сказали, можете больше не рассчитывать на моё расположение! — зло воскликнула Жозефина, тяжело переводя дыхание от нахлынувшей на неё злости. — Я никогда на него не рассчитывала и никогда не стремилась его получить, — равнодушно ответила Ида. — Иметь достойных врагов гораздо лучше, чем достойных друзей. Хотя, я не уверена, что вы можете быть достойным врагом. — Ну знаете, это уже слишком! Да вы… вы… — Жозефина почти срывалась на крик, бессильно взмахивая руками, надеясь, что они смогут сказать больше, чем слова. — Вы даже не можете найти нужных слов. Как скучно. Вы не можете послать меня к чёрту, потому что боитесь, что про вас скажут в обществе, будто вы слишком распущены и развязны. Вы живете такой скучной жизнью, мадемуазель Лондор, — печально покачала головой Ида, с наигранным сочувствием глядя на девушку. — Приятно было поговорить. Всего вам хорошего, мадемуазель. И, конечно же, вам, мадам Лондор. И, слегка кивнув, Ида быстро развернулась и пошла к своему экипажу, возле которого жались её сёстры. Жозефина всё ещё стояла и смотрела ей в след, не в силах пошевелиться. Средняя виконтесса Воле заставляла одновременно и ненавидеть, и уважать себя, за свой иногда слишком прямолинейный и гордый характер. — Тебе непозволительно было отвечать ей в том же тоне, — маркиза Лондор с неудовольствием взглянула на дочь. — Но вы же слышали, что она говорила про нас! — воскликнула Жозефина. — И поэтому ты считаешь возможным опускаться до площадной брани? — маркиза Лондор нахмурилась. — Считаешь, что мадемуазель Лондор может вести себя, как базарная девка и препираться с распущенной девицей? — Я не сказала ничего предосудительного! — Жозефина отчаянно пыталась оправдаться. — Ты позволила ей задеть себя. Ты ответила ей оскорблением на оскорбление! Нам не должно быть никакого дела до собак, которые бегут за экипажем и до людей, которые шепчутся за нашими спинами! — Но ведь она высказала всё в лицо… — смущенно проговорила Жозефина. Мадам Лондор пренебрежительно хмыкнула и указала дочери на раскрытую дверцу кареты. Девушка молча повиновалась опустив глаза.***
— Ида, зачем тебе это было нужно? — сквозь слезы прошептала Жюли, как только Ида села в экипаж. — Неужели обязательно было портить с ними отношения? — Мне показалось, что здесь нельзя сделать хуже, — сухо ответила Ида и обращаясь к кучеру добавила — Филипп, поехали! Жюли и сама понимала, что отношения их семьи и семьи де Лондор были не очень теплыми и без этой короткой перепалки. Мадам Лондор недолюбливала Иду всегда, а ненависть Жозефины перешла все границы, когда на Марне появился прекрасный герцог. С тех пор, как он приехал, его фамилия не переставала звучать во всех гостиных и сплетнях, и Жюли это раздражало точно так же, как раздражал и сам Дюран. Мадам Бонн была права, когда сказала, что он слишком богат и слишком красив, что бы иметь хорошую репутацию. Возлюбленный сестры был противен Жюли оттого, что она упорно, как и многие, принимала холодность и некоторую апатию за высокомерие. И этого было достаточно, чтобы перечеркнуть его красоту, манеры и ум. Жюли тихо вздохнула и посмотрела на Иду, которая сидела напротив, безучастно уставившись в окно. Не все влюбляются в добродетели и в тех, кого действительно стоит любить. — И все таки, — наконец подала голос Моник, — не стоило говорить с ними в таком тоне. Потому что из-за того, что с ними поругалась ты, буду страдать я. — Страдать? — резко переспросила Ида. — У тебя есть более веские поводы для страданий, чем утрата расположения двух женщин. — Я бы на твоем месте, точнее с твоей репутацией, не забывала бы о том, что маркиза де Лондор одна из самых влиятельных дам нашего общества, — поучительным тоном сказала Моник, глядя на сестру, гордо закинув голову. — Что ж, чтобы быть влиятельным человеком в нашем обществе не нужно иметь много ума, — взгляд Иды горел огнём. — А своей репутацией я займусь сама, предоставь мне такую возможность. Лучше обрати внимание на свою! Проговорив последние слова средняя Воле снова отвернулась к окну. Моник подняла на Иду потемневшие от злости глаза и стиснула зубы. — Что ты хочешь этим сказать? — спросила она, продолжая испепелять сестру взглядом. — Ты очень сильно волнуешься о моей репутации. Я тебе посоветовала не забывать о своей собственной. И не смотри на меня так, словно хочешь прожечь насквозь, — не поворачивая головы произнесла Ида. Моник хотела сказать что-то еще, что бы оправдывало её порыв праведного гнева, но её резко осадила Жюли: — Сейчас ты не права, Моник. И, я полагаю, лучше оставить этот разговор. То, что происходило между ними сейчас, и было ответом на последний вопрос матери. Среди зеленеющих деревьев показалась «Вилла Роз», которая теперь еще больше напоминала замок из старых легенд. Это было невероятно красивое зрелище, но почему-то при одном взгляде на это у Иды мелькнула мысль, которая не приходила ей в голову всю дорогу. Ведь теперь она остается одна. Жюли больше не сможет одолжить ей денег, кроме того она сама оказывается без средств. Даже если она и сможет разом покончить со всеми долгами, то как обеспечить двух сестёр и, в перспективе, ребенка? Что будет, когда единственным, что останется у неё будут стены "Виллы Роз"? Карета остановилась и Филипп, распахнув дверцу кареты, подал руку Иде, которая по своему обыкновению, всегда выходила первой с кем бы ни ехала. Сейчас она не замечала почти ничего вокруг, и, спускаясь на землю, даже наступила на подол своего платья, не обратив на это ни малейшего внимания. Да, она поедет в Париж. Поедет при первой же возможности, когда удостоверится, что Жюли уже немного лучше и её можно оставить здесь. Она будет в очередной раз выпрашивать отсрочку, клясться, что непременно всё заплатит, унижаться и терпеть снисходительные, слегка пошлые, улыбки. Сколько раз она уже слышала оскорбительные полунамёки-полупредложения? Ида толкнула входную дверь и вошла в холл, на ходу стягивая перчатки, шляпку и накидку. Отец как-то сказал, что в жизни всё хорошее стоит очень дорого, достается ценой страданий, и, к тому же, ещё и быстро кончается. — Ида, — Жюли подошла к сестре и опустив глаза продолжила свою речь,— я знаю, как я виновата перед тобой, но… — Не больше, чем я перед тобой, — Ида перебила сестру. — Ты не должна извиняться. Мы обе доставили друг другу много неприятностей и боли в своё время, и, я полагала, мы уже решили... Она осеклась, видя, что Жюли почти что плачет. Она хотела было попытаться утешить сестру, но старшая Воле отстранилась и снова заговорила. — Ида, пожалуйста, не бросай меня! — тихо воскликнула Жюли, поднимая глаза, в которых застыли крупные слезы.— Я теперь осталась совсем одна. У меня больше ничего нет, мне нечем поделиться и нечего предложить. — Ты могла подумать, что я оставлю тебя? Выгоню на улицу?— Ида попыталась улыбнуться. — "Вилла Роз" — наш общий дом, поэтому ты можешь жить здесь так же, как мы жили всегда. — Господи, Ида, я твоя вечная должница! — прошептала Жюли, сжимая пальцы сестры. — Никогда не говори так! — сказала Ида, поворачиваясь и направляясь к дверям библиотеки. — Никогда, никогда и ни у кого ничего не бери в долг. Это то немногое, чему меня смог научить отец. На своём примере. Стоит задолжать один раз и ты будешь должна до конца жизни и ещё после него.
