Глава 21
11 сентября 2015 г., 19:01
Ида молча поглядела в зеркало и поправила бант, на который были завязаны ленты на шляпке, принадлежавшей раньше Жюли. Затем, расправив складки на накидке, натянула на руки короткие замшевые перчатки и нарочито медленно принялась застегивать пуговки на запястье. Отправляясь в своё паломничество, она прекрасно понимала, что её проблемы никого здесь не тронут, но отчаянье, которое грызло её изнутри, заставляло идти на это унижение. От мысли, на какие ещё безумства её может толкнуть страх потерять «Виллу Роз», Ида лишь содрогалась. Равнодушие Моник, которая сидела в гостиной с вышивкой и выражением крайнего смирения на лице, раздражало ещё больше. Ида прекрасно знала, что никто в этом доме не примет то, что им послано со стоическим спокойствием.
Старшая Воле стояла в дверях гостиной, наблюдая за последними приготовлениями сестры, длившимися уже около получаса. Ида взглянула на неё и тяжело вздохнула, одновременно с этим попытавшись улыбнуться. Получившееся скорее походило на нервную усмешку. Жюли вздрогнула, выходя из оцепенения.
— Ида, — начала, было, она, но тут же осеклась и замолчала, понимая, что сейчас не время делиться с сестрой дурными предчувствиями.
— Что? — средняя виконтесса Воле повернулась к ней и пристально взглянула в напряженное лицо старшей сестры.
— Я хотела сказать… Я знаю, что ты вряд ли меня послушаешь, но… — Жюли с трудом подбирала слова, не зная, как продолжить. Ида терпеливо молчала.
— Видеться с герцогом Дюраном тебе сегодня не нужно, — наконец произнесла она, слегка оглянувшись на Моник, которая, к счастью, ничего не слышала. — Помощи этого человека я просила бы в последнюю очередь. И дело даже не в моей к нему неприязни, а в том, что для него вряд ли есть что-то святое и помощь от него скорее обернётся очередным проклятием, нежели спасением.
— Жюли, успокойся, — с лёгкой улыбкой прервала её Ида. — Тебе нельзя волноваться и переживать из-за меня. Я лишь хочу сохранить «Виллу Роз» и, честно сказать, мне всё равно, кто мне в этом поможет.
— Но, Ида… — снова попыталась заговорить Жюли, делая шаг в сторону Иды и неуверенно вздергивая к груди руки в умоляющем жесте.
— Отдыхай, — резко и сурово отрезала средняя виконтесса Воле и, уже мягче, словно испугавшись собственной резкости, добавила. — И не ждите меня. Я буду поздно.
— Ида, пообещай мне, что ты не попросишь помощи у него, несмотря на твоё к нему отношение! — с надрывом прошептала старшая Воле.
— Я не могу пообещать этого.
Жюли опустила голову и, поправив выбившийся из пучка локон, не поднимая глаз, проговорила:
— К кому бы ты ни обратилась, я всё равно желаю тебе удачи.
— Спасибо. Она мне пригодится, — печально усмехнулась Ида и вышла, закрыв за собой парадную дверь. Жюли быстро подошла к окну холла и бросила последний взгляд на сестру, которая садилась в экипаж, опираясь на руку Филиппа. В следующий миг он уже взлетел на козла, и, хлестнув лошадей кнутом, погнал их по подъездной аллее. Пыль стелилась за каретой полупрозрачным шлейфом, мелкий гравий летел из-под копыт лошадей и розы роняли алые лепестки, когда поток воздуха касался их.
Отвернувшись от окна, Жюли увидела Моник, которая стояла в дверях гостиной, держа в руках вышивку.
— Уехала? — поинтересовалась младшая Воле. Жюли утвердительно кивнула.
— Я буду сильно удивлена, если хоть кто-нибудь откликнется на её просьбу, — Моник оглядела холл. — С этим местом давно пора проститься.
***
Ида молча смотрела в окно кареты. Уже вечерело и погода сильно испортилась. Небо заволокло серыми тучами, дул порывистый, пронизывающий, холодный ветер и хлестал ледяной дождь. Филипп, продрогший до нитки, понукал усталых лошадей, хотя это было бесполезно. День был потрачен зря. К кому бы она ни стучалась в двери и в каких бы выражениях не рассказывала о своей проблеме, все опускали глаза и с фальшивой печалью просили прощения и говорили, что ничем не могут помочь, и от одной только их интонации Иду бросало в дрожь. Даже её слёзы, если бы, конечно, виконтесса Воле могла позволить себе подобную выходку, не тронули бы их. Она знала, что как только за её спиной закрывалась парадная дверь, те, кто ещё недавно сочувствовал её горю, злорадно улыбались, радуясь, что она наконец-то получает по заслугам. Хотя Анжелика Бонн ничуть не скрывала своей радости и выражала её вполне открыто. И, честно сказать, с этим Иде было смириться легче, чем с ложью сквозь зубы, которую требовал этикет. В списке «не посещенных» оставалась только одна семья Шенье, с которой у Иды были не самые простые отношения. Но, тем не менее, она всё же решила навестить их и поговорить с Жоффреем. Ведь если он до сих пор её любит так сильно, как смел утверждать, то отвернуться от неё он просто не сможет. Но на что ей придётся пойти ради этого? Дать ему мимолетную надежду на своё расположение, надежду, которую потом будет легко и незаметно отобрать? Или пообещать чего-то куда большего, чем она готова ему дать? Ида тихо засмеялась, продолжая глядеть в окно, по которому ручьями струился дождь и отдельные крупные капли, похожие на слёзы. Внезапно в её голове мелькнула мысль, которая раньше не приходила. А что, если он поставит условие? Что если он пообещает разобраться с её долгами, если она станет его женой? Что же тогда ей делать с этой неразрешимой дилеммой, с весами, на одной чаше весов которых «Вилла Роз», а на другой Эдмон де Дюран? Обе чаши находились в непоколебимом равновесии, и это пугало Иду ещё больше, чем сам вариант такого выбора. Из-за поворота показалось поместье Шенье: красивый белый дом, стоявший на холме и возвышавшийся над всей округой. Всё в нём, начиная от фасада и кончая мебелью, было выполнено в изящном стиле ампир и было пропитано духом Первой Империи. Поместье принадлежало семье ещё до Великой Французской Революции, во время которой было отобрано лишь потому, что дед Жоффрея был весьма дальним родственником поэта Андре Шенье, который был казнен в июле 1794. Иду всегда забавляло, как семья относилась к этому родству в разное время: когда оно было выгодно, о нём вспоминали, а когда нет — с остервенением доказывали, что являются просто однофамильцами мятежного поэта. Филипп соскочил с козел и, кутаясь в свой плащ, распахнул дверцу кареты, подавая руку виконтессе. Ида мгновенно оказалась под стеной холодного дождя, который так неприятно был по лицу, скатываясь на шею. Быстро пробежав те пять метров, что отделяли карету от крыльца, и едва не поскользнувшись на сырых скользких ступенях, она схватилась за кольцо дверного молотка и несколько раз ударила им, ожидая ответа. Дверь открыл старый дворецкий семьи Шенье, который тут же сообщил, что мадам и месье Шенье уехали по неотложным делам в Париж. — А господин Жоффрей Шенье? Он тоже уехал? — спросила Ида, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Всю неприличность подобного визита она прекрасно осознавала. — Нет. Он не уехал, — медленно ответил дворецкий, оглядывая Иду с головы до ног, но, тем не менее, пропуская её внутрь. — Я хочу его видеть. Срочно, — приказным тоном проговорила виконтесса Воле, снимая накидку, шляпку и перчатки. Дворецкий поклонился и шагом, который был таким же медленным, как и его речь, направился вглубь дома. Ида с раздражением подумала, что, наверное, она сама нашла бы Жоффрея быстрее. Оглядев холл, средняя виконтесса Воле невольно вспомнила вечер двадцать пятого декабря, так же невольно сравнивая поместье Шенье и «Терру Нуару», хотя никакого сравнения быть не могло. Так же, как не могло быть никакого сравнения между Жоффреем и Эдмоном. Да, поместье Шенье считалось одним из красивейших, Жоффрей считался одним из самых лучших женихов в округе. «Одним из», вторым, но не «самым», и не первым. Второе место никогда не могло сравниться с великолепием и притягательностью первого. Минут через пять вернулся дворецкий и всё тем же сонным голосом сообщил, указывая на дверь в глубине холла, что господин Шенье ждет её в гостиной. Решительным шагом пройдя через плохо освещенный холл, Ида уверенно вошла в распахнутые двери гостиной, гордо подняв голову. Жоффрей мгновенно вскочил с дивана, делая несколько шагов ей навстречу, и неуверенно целуя её холодную руку, ещё несколько влажную руку. — Вы замёрзли? Если желаете, я прикажу подать горячего чая, — негромко проговорил он, продолжая сжимать её пальцы. — Благодарю, но я ненадолго. — Чему я обязан столь неожиданному визиту? — спросил Жоффрей, нехотя отпуская руку девушки. — Моим проблемам, — ответила Ида, стараясь сделать как можно более жалостливое выражение лица и, в тоже время, не потерять гордое. — Ваши… проблемы? — переспросил Жоффрей, сдвигая к переносице брови, и, всем своим видом, выражая непонимание. — Понимаете… — начала, было, Ида, но тут же замолчала, не зная, как продолжить и потому предпочла театрально опуститься в кресло, закрывая лицо руками. Жоффрей быстро сел в соседнее кресло, испуганно глядя на неё. — Позвольте, я буду с вами откровенна, — наконец произнесла средняя виконтесса Воле, подумав о том, что ей никогда не требовалось для этого разрешение. — «Вилла Роз» — единственное, что я действительно люблю в этом мире и теперь я нахожусь в таких обстоятельствах, когда могу потерять её навсегда. Предотвратить это возможно лишь погасив все мои долги одновременно. К сожалению, сумма так велика, что у меня нет возможности сделать это самой. Сегодня я объехала всю округу, прося у всех хоть небольшой помощи, но не услышала ничего, кроме вежливых отказов. Шенье напряжённо молчал, глядя перед собой и опустив подбородок на сцепленные пальцы. — Видит Бог, после того, как я обходилась с вами, я вряд ли попросила бы у вас помощи, но теперь я уже вряд ли что-то теряю. Жоффрей колебался. Он знал, что сейчас слышит от неё чистую правду, по крайней мере, верил, что сейчас эти глаза не лгут. Но в тоже время помнил и о расчетливом характере девушки, которая могла лишь играть на его чувствах. В его душе совершалась непростая борьба оскорблённой гордость и того, что он называл любовью. К несчастью (хотя здесь нельзя было дать однозначного ответа) для виконтессы Воле оскорбленная гордость пересилила и задушила слабый росток чувства. — И сколько же вам нужно? — наконец спросил Жоффрей, но тут же жестом остановил её. — Хотя нет, молчите, я не хочу знать. Поднявшись, он прошелся по комнате и остановился, опершись локтем на каминную полку, на которой стояли изящные часы с нимфами. Ида настороженно молчала, почувствовав, что ситуация складывается не в её пользу. — Вам я дал бы столько, сколько вам потребовалось бы, пусть даже это стоило бы мне состояния. И я согласен помочь вам, — продолжил он, невыразительно глядя на неё, — но если только вы выполните одно маленькое, незначительное условие. Вы выйдете за меня замуж. — Да, условие действительно незначительное, — сказала Ида и Жоффрей поразился, как быстро её лицо изменилось. Всё, кроме гордости, исчезло с него и лишь глаза сверкали ледяным огнём. — Для меня же, по вашему мнению, это всё равно, что выпить стакан воды. — Вы не ответили мне, — всё так же спокойно напомнил ей Шенье, чувствуя себя королём, который держит в руках будущее и жизнь своей подданной. — Мой ответ тот же, что был раньше. Нет, — ледяным тоном ответила Ида, глядя прямо в глаза Жоффрея. По её голосу было понятно, что она не собирается менять ответа, но и Шенье не собирался терпеть второй отказ. — Идете на принцип? — несколько печально усмехнулся он, скрещивая руки на груди. Виконтесса Воле молчала, гордо выпрямившись и сложив руки на коленях. — Я ведь готов предоставить вам помощь, — уже чуть мягче продолжил Жоффрей. — Несмотря на то, что моя семья не одобрит подобного поступка. — То, как вы предлагаете эту помощь, не делает вам чести, — негромко ответила Ида. — Разве ваша репутация позволяет предлагать вам помощь как-то иначе? — усмешка тронула губы молодого человека. — Или ваша «Вилла Роз» дорога вам не так сильно, как вы говорите? — Вы даже не можете представить себе, как я дорожу "Виллой Роз", — спокойно поинтересовалась Ида, не сводя глаз с Шенье. — И никогда не сможете. Потому что вы, господин Шенье, не способны на какие-либо высокие чувства. И то, как вы говорите со мной сейчас лишь подтверждает это. Жоффрей стоял не в силах пошевелиться. Такого достоинства от девушки, которая не имела никаких преимуществ ни в начале, ни в конце разговора, он не ожидал. — «Не способен на высокие чувства», значит? Спасибо, виконтесса. Видимо, моя к вам любовь для вас не доказательство, — наконец проговорил он и Ида с удовольствием отметила, что каждое слово давалось ему с трудом. — Раньше, помнится, у вас не возникало таких упреков. Скажите честно, госпожа виконтесса, дело в том, что я не герцог Дюран? Его гордость была задета не на шутку и теперь ему хотелось, как можно сильнее, оскорбить обидчицу в ответ. — Герцог Дюран хотя бы имеет некоторую смелость быть честным в своих чувствах, — саркастично улыбнулась Ида, понимая, что ничем при своей репутации не рискует, и коротко напомнила, — Всего хорошего, господин Шенье. Сожалею, что отняла у вас время. И сделав легкий реверанс, который был не менее саркастичен, чем её улыбка, Ида вышла в холл. Как только она перешагнула порог гостиной, её накрыла волна бессильной ярости. Она не могла понять, почему общество, которое всегда говорило о том, что нужно творить бескорыстное добро, так не хотело творить его, когда появлялся случай, и лишь прикрывало неблаговидные поступки красивыми словами. Раздражала и самоуверенность Шенье, которая хоть и поубавилась в последнее время, но зато уступила место ревности. Впрочем, этому чувству с появление Эдмона предалось большинство молодых людей округи, понимая, что рядом с великолепным герцогом каждый из них смотрелся более бледно. Задумавшись, Ида так резко потянула за край перчатки, что швы предупреждающе затрещали. Этот звук немного привел виконтессу в себя, заставляя замереть на ступенях усадьбы Шенье. Дождь шёл ещё сильнее, и Филипп жался поближе к карете, хотя его это уже не могло спасти. Лошади устало трясли тяжелыми мокрыми гривами и переступали с ноги на ногу, стоя в большой грязной луже. Всё было кончено. Эта мысль внезапно обожгла Иду, так же, как холодные капли дождя, упавшие на горячую кожу. Медленным шагом, не обращая внимания на ливень, средняя виконтесса Воле подошла к карете. Филипп услужливо распахнул перед ней дверцу и протянул руку, догадавшись по выражению лица госпожи, что и здесь она потерпела неудачу. Ида, не думая, оперлась на его руку и забралась в экипаж, продолжая бессмысленно смотреть прямо перед собой. С самого начала, как только она переступила порог «Виллы Роз», она знала, что эта её попытка обречена на провал. В какое-то мгновение она почувствовала злобу на Жюли, которая заставила её поверить в то, что эта безумная авантюра удастся, и на себя, за то, что поверила в это. Драма оказалась сыграна, и оставались лишь заключительные акты: позорное выселение, торги и переезд в Марсель. — Куда прикажете, госпожа Воле? — ненавязчиво осведомился Филипп. — На «Виллу Роз»? И вдруг блеснул последний луч надежды. Тот, о котором средняя виконтесса Воле почти забыла. — Нет, — резко ответила она, выпрямляясь и принимая своё прежне гордое и неприступное выражение. — В «Терру Нуару»! И как можно быстрее, слышишь? Филипп кивнул и, захлопнув дверцу, взлетел на козла. Отдохнувшие лошади сорвались с места и помчались по дороге навстречу дождю, гордо вскидывая головы. Ида, так же как и раньше, смотрела в окно. Это был её последний шанс, и Ида ухватилась за него, хотя и понимала, что утопающему вряд ли может помочь соломинка, а уж тем более её иллюзия. На мгновение Ида задумалась о том, помешало бы ей обещание, если бы она дала его Жюли в холле «Виллы Роз» и, с некоторым ужасом, обнаружила, что нет.***
Эдмон сидел в кресле за столом в своем кабинете. Одной рукой он подпирал голову, облокотившись на стол, а в другой держал зажатый между пальцами бокал, в котором красиво искрилось красное вино. У него было ужасное настроение. Настолько ужасное, что даже кофе ему не помогал и скрипка не могла вернуть к жизни своим нежным звучанием. Впрочем, две бутылки «Шато» с выдержкой тоже не помогли и он уже всерьез задумался над тем, что средства от его меланхолии не существует. Что было причиной его сегодняшнего декаданса, он не мог сказать наверняка. Скорее, такая мысль у герцога тоже проскальзывала, всё дело было в привычке периодически напиваться, что теперь, за неимением подходящей компании (Клод вёл куда более трезвый образ жизни), приходилось делать в одиночестве. Дюран грустно посмотрел на стоявшую перед ним полупустую бутылку и, вздохнув, подумал, что третья, наверное, была уже лишней. Но бросать начатую бутылку великолепного «Шато», под которое так хорошо шли философские рассуждения о несовершенстве мироустройства, ему тоже не хотелось и, допив оставшееся в бокале вино, Эдмон уверенно потянулся за бутылкой. В этот самый миг Ида, подбирая юбки, поднималась по мокрым и скользким ступеням «Терры Нуары», низко наклонив голову. Возле двери она немного помедлила, словно ещё сомневалась в том, стоит ли просить помощи у своего соседа. Наконец, решив более не сомневаться, потому как сомнения заставили бы её развернуться и уйти, Ида решительно взялась за дверной молоток, который показался слишком тяжелым, и ударила им несколько раз, нетерпеливо переминувшись с ноги на ногу. Сгущавшаяся вокруг темнота и не прекращавшийся дождь не добавляли ей уверенности. Одна створка высоких и тяжелых парадных дверей отворилась, и из дома выглянул дворецкий. Увидев женскую фигуру, он без колебаний пропустил её в дом, казалось, даже не удивленный столь поздним визитом одинокой барышни. — Мне нужно видеть господина герцога, — проговорила средняя виконтесса Воле, стягивая перчатки и отмечая про себя, что в доме Шенье она вела себя куда увереннее. — Срочно. По очень важному и неотложному делу. Дворецкий, сохраняя всё тоже холодное выражение лица, поклонился и направился в одну из боковых дверей. Ида оглядела холл. Сейчас, когда здесь было тихо, спокойно и царил легкий полумрак, она смогла, наконец, его разглядеть. Под потолком, который был отделан замысловатой лепниной, висела огромная хрустальная люстра, украшенная тысячей красиво ограненных подвесок. Широкая парадная лестница, с резными балясинами из черного дерева и широкими перилами, разделявшаяся в середине и покрытая тёмно-синей ковровой дорожкой вела на второй этаж. Над площадкой, между двумя массивными бра, висел, в строгой позолоченной раме, огромный парадный портрет хозяина поместья, так хорошо вписывавшийся в мрачный интерьер холла. Дюран был изображен в полный рост, одетым в черный костюм, который разбавляло пятно кипенно-белой рубашки с высоко поднятым воротничком. Из-под рукавов фрака тонкими белоснежными полосками выглядывали манжеты. Темный галстук был сколот золотой булавкой с темным камнем. Под правой рукой он держал трость, которую изящно поддерживал тонкими длинными пальцами. Он стоял полубоком, гордо подняв голову и слегка прикрыв глаза, свысока глядя на хрупкую фигуру Иды, которая стояла посередине громадного холла. Было даже странно, что она не обратила на этот портрет внимания, когда была здесь на Рождественском балу. Художник оказался в достаточной степени талантлив, чтобы придать лицу своей модели не надменное выражение, а грустное и даже несколько страдающее. — Невероятно… — тихо прошептала Ида, всё ещё заворожено разглядывая портрет. Эдмон тем временем, так же сидел за столом в кабинете, подперев голову рукой и играя вином в бокале. Дверь тихо отворилась, но он обратил на это столько же внимания, сколько на уже привычный шум дождя за окном. — Господин Дюран, к вам дама, — сказал дворецкий, не считая нужным тратить время на лишние приготовления. Секунд пятнадцать Эдмон осознавал услышанное и ещё секунд пятнадцать раздумывал над ответом. Дворецкий терпеливо ждал, остановившись в дверях. — Ну что ж, проси. Раз она пришла в такое время и в такую погоду, значит, её привело, что-то действительно важное, — наконец ответил Дюран. Дворецкий кивнул и тихо закрыл за собой дверь. Эдмон залпом допил оставшееся в бокале вино и плеснул туда воды из стоявшего рядом графина, которую тут же выпил, заедая долькой лимона, хотя и понимал, что это уже не поможет и от пришедшей дамы придется держаться на расстоянии метров двух. Схватив со стола полупустую бутылку, он резко вскочил с кресла. От резкого движения закружилась голова, заставляя всё вокруг принять чуть более размытые очертания. Спрятав бутылку и бокал в самый дальний и темный угол шкафа, и задвинув её книгами, Эдмон подошел к висевшему над камином зеркалу, критическим взглядом оглядел свое лицо и, пригладив рукой волосы, прошептал: — Сойдет. Дверь открылась и в кабинет, с легким поклоном, вошла Ида. Поверить в это явление Дюрану было трудно, но верить приходилось, так как он был ещё не настолько пьян, что бы воображение подкидывало ему желанный образ в форме видения. — Добрый вечер, господин Дюран, — её голос был немного усталым. — Прошу прощения за столь поздний визит, но у меня к вам очень важное дело. — Учитывая время вашего визита, это очевидно, — кивнул Эдмон. — Ну что ж, говорите, я слушаю. — Если позволите, я начну с сути дела, — со вздохом сказала она, стараясь не глядеть на него. — Я срочно должна вернуть очень крупную сумму денег, которой не располагаю. — А я здесь при чём? — спросил Эдмон, подходя к окну. Виконтесса Воле вздохнула, давя в себе приступ раздражения. Ей казалось, что сейчас он как обычно издевается над ней. Его равнодушный, ледяной тон раздражал её. Но развернуться и уйти сейчас, значило похоронить последнюю надежду спасти «Виллу Роз». — Я прошу у вас помощи, как до этого попросила помощи у половины соседей, — снова заговорила она, сдерживая раздражение. — Прошу дать мне денег, чтобы я могла расплатиться со своими кредиторами. — И где гарантия, что я получу их обратно? Или я похож на благотворительный фонд? — поинтересовался Дюран, приподнимая бровь. Он хотел, что бы это звучало, как шутка, но получилось излишне резко и саркастично. — Я прошу не милостыню! Я прошу в долг! — в отчаянье воскликнула Ида. — Снова! Замолчав, она уставилась в пол. Эдмон тоже молчал, продолжая смотреть в окно и скрестив на груди руки. — Как показывает опыт, быть вашим кредитором — весьма неблагодарное занятие. — Если бы от этих денег зависела только моя жизнь, то я ни за что бы не унижалась сейчас перед вами. Я слишком горда для этого, — Ида вскинула голову, а Эдмон печально усмехнулся. — Но у меня на руках две сестры и, в будущем, ребёнок, которого нужно будет воспитать и поставить на ноги. Этих людей я не могу бросить. Если вы не хотите помочь мне, то помогите Жюли и Моник. Последнее имя она выделила особенно чётко, но Дюран даже не обернулся на неё. Что она хотела этим сказать он понял и мысленно проклинал себя за то, что заставил её так думать и позволил закрасться в её голову подобной мысли. — Если вы не хотите давать мне в долг, то я могу вам что-нибудь продать, — это была последняя надежда виконтессы Воле. — Часть земли вас устроит? Лошади? Картины? Что вы хотите? — Что я хочу? — Дюран резко повернулся к ней и оглядел её с ног до головы непроницаемым стеклянным взглядом. Ида вздрогнула и, отступив на шаг, прижалась спиной к закрытой двери. Она чувствовала, что у неё холодеют руки и что она бледнеет на глазах, но вернуть себе былую решительность девушка не могла. Губы Эдмона тронула ледяная и, как всегда, обворожительная, усмешка и он, слегка пошатнувшись, сделал несколько шагов и облокотился на каминную полку. — Вас, — всё с той же обворожительной, почти насмешливой, улыбкой сказал Дюран. — Я хочу вас, госпожа виконтесса. Он и сам не понимал, как подобная оскорбительная, по отношению к его возлюбленной, мысль не то что зародилась в его голове, но и сорвалась с языка. Но предложение было озвучено и вернуть слова обратно не представлялось возможным. Иду затрясло от бессильной злобы. Это не было предложение руки и сердца, она отчетливо поняла это. Герцог Дюран не предлагал ей стать его женой в обмен на деньги, он предлагал ей стать его любовницей. Дюран взглянул на её побледневшее лицо и отступил на шаг, увидев какой яростью горели её глаза. Несколько секунд она беспомощно ловила ртом воздух, всплескивая руками, прежде чем из её горла вырвалась полная гнева речь. — Значит, вы такого обо мне мнения, господин герцог? — заговорила она срывающимся и дрожащим голосом. — Чем же я заслужила это? Тем, что позволяю себе чуть более глубокий вырез у платья, чем Анжелика Бонн, и рассуждаю чуть более вольно, чем Жозефина де Лондор? По-вашему, это делает меня похожей на женщину, которая будет торговать своей честью? Хотя, пожалуй, в этом вопросе я доверяю вашему опыту, так как не имела сомнительного удовольствия общаться близко с подобными женщинами, а вы их в своей жизни повидали, несомненно, больше. Но даже если я дала повод думать о себе в таком ключе вы, как мужчина, не имеете права делать подобные предложения женщине, которая хоть стоит и ниже вас, но все же тоже является представительницей дворянской фамилии. Если у вас нет чести и достоинства, то мои ещё живы. Хотя, я не удивлена. От вас следовало ожидать что-то подобное! С последними словами она резко повернулась и вышла из кабинета, хлопнув тяжелой дверью с такой силой, что стекла в книжных шкафах зазвенели. Эдмон снова повернулся к окну. Если после этой выходки она согласиться принять его, он будет выпрашивать прощение на коленях, до тех пор, пока не найдет способ получить его. Он даст ей эти деньги, чёрт с ними, для него, человека, который мог позволить себе любой каприз, они мало значили. Но отныне она для него потеряна. Даже если она примет его извинения, рассчитывать на чувства с её стороны не придется. После этих слов она не захочет стать его женой, пусть он даже будет самым богатым человеком на свете, а она будет умирать с голоду и это замужество будет её единственным шансом. Сзади тихо, почти неслышно, открылась дверь. Эдмон обернулся, с твёрдым намерением прогнать явившегося без зова дворецкого, но замер не в силах пошевелиться. У двери стояла Ида. В её светлых глазах блестели слёзы, голова была гордо вздёрнута, более для того, чтобы слёзы не покатились по щекам. Обессилено всплеснув руками, она проговорила слабым и прерывающимся голосом, пытаясь изобразить на губах улыбку: — У меня нет выбора. Я согласна, господин герцог. Впервые в жизни герцог Эдмон де Дюран не знал, что ему следует сказать и сделать.***
Нужно было быть честной хотя бы с самой собой. У этого поступка никогда не будет оправдания. Её любовь к нему не будет оправданием, так же, как не будет оправданием то, что это был её единственный шанс сохранить Виллу Роз. Ида обессилено закинула голову назад, глядя в темный потолок кареты. Сейчас Иде было более всего жаль свою мать, которая потратила столько сил на её воспитание, оказавшееся совершенно ненужным. Пока виконтесса Воле была жива, Ида старательно соблюдала почти все правила, которые в своё время заучила наизусть, но со смертью матери из жизни исчез страх разочаровать её. Она поняла, что бы она ни сделала усталый и укоряющий взгляд виконтессы больше никогда не скользнет по её виноватому лицу и тихий, ровный голос больше никогда не скажет, что приличным девушкам не полагается вести себя подобным образом. Но непонятное чувство не покидало её. Это была не вина. Это было чувство омерзения и отвращения, которое Ида чувствовала сама к себе. Она стыдилась сама себя, своих мыслей, готова была зайтись в рыданиях, осознавая своё, ещё не свершившееся, падение. Посмотрев в окно, девушка увидела тёмную, до боли знакомую подъездную аллею «Виллы Роз». — Филипп, останови! Я пойду до дома пешком! — крикнула она. Кучер послушно остановил карету и, спрыгнув с козел, распахнул дверцу. Ида осторожно подобрала юбки, чтобы не запутаться в них. — Дождь, госпожа, — неуверенно протянул он, подавая ей руку. — Плевать я хотела на дождь! — устало ответила Ида, медленно бредя по дороге, то и дело наступая в грязные лужи. Ей было уже все равно. Хотелось обвинить кого-нибудь в том, что её жизнь так внезапно и стремительно пошла не так, но кроме себя самой винить было некого. Всё было справедливо. Ида знала, что если кто-нибудь из её соседей, а соответственно и вся округа, узнает о том, какое предложение она приняла, то все двери разом закроются для неё. Ни одна приличная семья не пустит её даже на порог и она не сможет на это ничего возразить. Что она сможет сказать той же Жюли? Что она приняла его предложение, потому что любит и его, и «Виллу Роз»? Какова на самом деле была причина, заставившая её вернуться в его кабинет и произнести свой приговор, бросить к его ногам это обреченное согласие вместе со своей гордостью? Какая любовь двигала ею в тот момент: к месту или же к человеку? И, самое главное, не было ли это решение лишь очередным отдалением конца, которое с каждым днём стоит ей всё дороже? В воздухе стоял казавшийся теперь резким и приторным аромат роз, смешивавшийся с прохладным запахом свежести. Поднявшись по лестнице, Ида вошла в двери, которые Жак услужливо распахнул перед ней, на ходу снимая намокшую накидку и перчатки, разминая замерзшие пальцы. Её лицо не выражало как обычно ничего, но Жюли и Моник, выбежавшие навстречу, поняли, что внутри у неё твориться что-то ужасное. Средняя виконтесса Воле прошла мимо сестёр, даже не взглянув на них, как будто их не было в холле, и, кинув на руки Жаку накидку, сказала глухим голосом: — Принеси мне в кабинет бутылку самого лучшего вина, какое есть в доме, — и, на мгновение замерев на пороге библиотеки, добавила,— а если в этом доме есть что-то крепче, неси крепче. Жюли и Моник, и даже ко всему привыкший и ко всему относившийся с философским спокойствием Жак, замерли на месте. Сестры Воле напряжённо переглянулись, а дворецкий быстрым шагом устремился на кухню, не выпуская из рук промокшей накидки своей госпожи. Сестры Воле напряженно переглянулись, на короткий миг забывая о своей взаимной неприязни: никогда и никто ещё не видел Иду де Воле-Берг в таком отчаянье, которое позволило бы ей просто запивать свои проблемы алкоголем. Мимо снова прошел Жак, неся в руках хрустальный бокал и бутылку бренди. Лицо его было мрачным и напряженным, обычное спокойствие и невозмутимость куда-то исчезли впервые за долгое время. Слуги на кухне уже тихо шептались, что «Виллу Роз» скоро продадут, потому что хозяйка не смогла найти денег, что бы расплатиться с долгами.***
Часы пробили одиннадцать. "Вилла Роз" всё ещё не спала. Камин в гостиной тускло освещал пространство комнаты. Моник читала роман, точнее пыталась сделать вид, что читает. На самом деле её мысли были заняты странным поведением Иды. Неужели, никто из соседей так и не согласился ей помочь? Моник знала с самого начала, что это предприятие обречено на провал, но осознавать это на деле оказалось страшнее, чем предполагать. Жюли ходила взад вперед, не находя себе места. На полу валялась книга, которую она бросила не в силах сосредоточиться на прыгающих строчках. Смутные догадки одна за другой пролетали в её голове. — Моник, Ида не выходит уже час, — наконец проговорила Жюли, садясь в кресло. — Мне кажется, нужно поговорить с ней. Ида до безумия любит «Виллу Роз», и она может сойти от этого с ума или Бог знает чего натворить, как бы странно это не звучало. Моник неторопливо перевернула страницу и ответила: — Она только этого и ждет. Ждет, что мы придем пожалеть её. — Всё же я поговорю с ней, — решительно произнесла Жюли, направляясь к двери. — Как хочешь, — отозвалась младшая Воле, уже в след сестре. В кабинете было темно из-за задернутых портьер. Одиноко тикали каминные часы, до конца оплавившиеся свечные огарки в тяжелых подсвечниках на каминной полке печально белели в темноте. Ида сидела, глубоко отодвинувшись в огромное мягкое кресло, не по-женски закинув ноги на стоявший рядом стул, и играла налитым в бокал бренди. Жюли прикрыла за собой дверь и тихо, почти неслышно, пройдя по старому паркету, села на стул, стоявший перед столом. Странная тишина и не менее странная темнота, царившие в комнате, давили на неё. Хотелось вернуться в гостиную, где ласково потрескивал камин, подальше от этой тьмы и холода, но бросить здесь отчаянно нуждавшуюся в помощи сестру было верхом неблагодарности. — Наверное, мне надо было бы пойти и убить кого-нибудь, или ограбить, — голос Иды был, как всегда, ровным и это пугало ещё сильнее. — Ты не понимаешь, что говоришь! — воскликнула Жюли, пытаясь взять сестру за руку. Ида криво усмехнулась и отдернула руку. — Нет, я прекрасно понимаю, — ответила она, делая маленький глоток, и продолжила тем же спокойным голосом. — Пропади она пропадом, гори синим пламенем, эта «Вилла Роз», черт с ней. О чем я думала, Жюли? Жюли почувствовала, как холодеют руки. Тысячи догадок снова полетели в её голове и, несмело посмотрев в глаза сестры, запинаясь, Жюли, скорее утвердительно, чем вопросительно, сказала: — Ты была у него. — Была, — Ида сделала ещё один глоток. Старшая Воле отвела глаза в сторону. Да, никакие обещания не удержали бы её. — Он был последним, к кому я поехала, после того, как мне отказала вся округа, — добавила Ида, сосредоточенно глядя в бокал. — Этих людей, похоже, ничто не трогает. — И что он сказал? Не молчи! Он согласился? — испуганно воскликнула Жюли, хватая сестру за руку. — Ну, если это можно назвать согласием, то да, он согласился, — усмехнулась Ида. — Он предложил мне стать его содержанкой. Жюли несколько мгновений сидела, широко открыв глаза и беспомощно ловя ртом воздух. — Подлец… — прошептала она, бессильно качая головой и, наклонившись к столу, с жаром продолжила, — как только он посмел сделать тебе подобное предложение? Как он вообще мог допустить подобную мысль и… — Я приняла это предложение, — негромко произнесла Ида, продолжая глядеть в стену стеклянным взглядом. — Что? — это было единственным, что Жюли смогла произнести, мгновенно выпрямляясь и глядя на сестру пустым, недоумевающим взглядом. Она готова была поверить в игру воображения, даже в какую-то злую шутку Иды, в её сарказм, но средняя виконтесса Воле лишь сделала небольшой глоток бренди и повторила: — Я приняла его предложение. — Ты лжешь… — прошептала Жюли и, на миг замолчав, уже увереннее и громче сказала, — ты лжешь! Ты не могла так поступить. Ида, которую я знаю, никогда бы не пошла на такое. — Видимо, меня никто не знал достаточно хорошо. Даже я сама. — Да ни одно поместье, будь это хоть Версаль или Фонтенбло, а тем более какая-то «Вилла Роз» не стоит твоей чести! — тихо проговорила Жюли и по её щекам скользнули слезы. — Ида, это безнадежно. — О безнадёжности ты скажешь, когда мой гроб опустят в могилу. А до этого момента я надеюсь всё поправить, — с лёгкой тенью злобы в голосе ответила Ида, резко опуская ноги на пол. — Отец говорил, что нет безвыходных ситуаций. Есть выходы, которые не устраивают. Я поклялась, что достану деньги чего бы мне это не стоило. Да, может быть, мне это будет стоить слишком дорого, но зато и ты, и Моник, и твой ребенок будете жить под крышей нашего дома. И жить хорошо, это я могу пообещать. Жюли молчала, опустив глаза. — А люди? — наконец произнесла она, нарушая воцарившееся молчание. — Что будут говорить люди, когда узнают? — Ты хотела сказать «если»? — переспросила Ида, приподнимая брови. — Нет, я хотела сказать «когда», — спокойно повторила старшая Воле. — Все тайное становится явным. Тебе не простят подобной выходки. Пока ещё не поздно, забери свои слова обратно. Герцог Дюран умён в достаточной степени, чтобы понимать, чего тебе будет стоить подобный поступок. — Мне всё равно, что будет, Жюли, — вздохнула средняя виконтесса Воле. — Я устала бороться с обстоятельствами и больше не желаю этого делать. — Что же ты скажешь в своё оправдание, когда это потребуется? — У меня будет оправдание? — переспросила Ида, поднимая бровь.— У таких поступков нет оправдания. — А твоя любовь к нему? — Жюли внимательно взглянула на сестру. — Она и толкнула меня на это, — холодно возразила Ида.— Если бы я не любила его, то отказала бы так же, как отказала Шенье, который в очередной раз позвал меня замуж. — Лучше бы ты вышла замуж! — в отчаянье воскликнула Жюли, опираясь локтями на стол и закрывая лицо руками. — Сомнительная выгода, — пожала плечами Ида. — В любом случае, пока люди, которые мне дороги, не отвернутся от меня я смогу выдержать гнев любого общества. — Надеюсь, что я вхожу в это число, — попыталась улыбнуться Жюли, поднимая на сестру мокрое от слез лицо. — Разумеется, — средняя виконтесса Воле легко прикоснулась к её руке и, взглянув на часы, добавила. — Иди к Моник, она уже, наверное, сгорает от любопытства. Скажи, что мне никто не согласился помочь. Правду ей знать ни к чему, а объяснение, как я умудрилась всё оплатить, придумаем потом. Жюли с готовностью кивнула. — Кстати, он скоро сюда явится, — проговорила Ида. — Чтобы поговорить о «делах». — Мерзавец, — не удержалась Жюли. — Как он вообще сможет переступить порог этого дома после вашего разговора? — Ты сама ответила на свой вопрос, — печально усмехнулась Ида. И пусть он хоть трижды будет тварью, она будет любить его.
