Дикие розы

      Шли дни и всё время, не занятое делами и Идой, Эдмон проводил в седле, словно вихрь носясь по своим владениям. Стремительно приближалось событие, которого он с нетерпением ждал каждую весну — скачки были его единственной азартной страстью. У Дюрана уже стоял перед глазами огромный ипподром, сотни зрителей, дамы в роскошных нарядах, элегантные мужчины, жокеи на лошадях, шерсть которых блестит в лучах солнца, цветы, ленты, музыка, почести и всенародная любовь победителю. Красота, возведённая в абсолют и сведённая к интригам и жестокости.       В мир скачек Дюран попал во время своего обучения в Сорбонне, когда понял, что жить и путешествовать на высылаемые раз в месяц деньги невозможно. Начало было скромным — чужая лошадь и требование победы любой ценой. Теперь же в распоряжении герцога была великолепная конюшня, в которой насчитывалось много прекрасных экземпляров, но истинную любовь Эдмона снискал лишь вороной арабский жеребец. Куда труднее было завоевать любовь несколько строптивого животного, но приложенные усилия и потраченное время стоили того — Агат принес своему хозяину не одну красивую победу.       Соревнования в этом году обещали быть особенно напряжёнными, так как один из давних соперников Эдмона, человек, весьма хороший в своём деле, обзавелся новым богатым покровителем и, как следствие, куда более хорошей лошадью. Эдмон же намеревался победить, во что бы то ни стало. Не потому что ему нужна была эта победа и кубок, красиво перевязанный лентами в цветах флага, у него уже имелись подобные регалии, и их наличие не приносило никакой радости. Нет, он хотел посвятить эту победу Иде, которая, несомненно, будет там. Она уже заказала себе несколько новых нарядов, самым красивым из которых было многоярусное платье из атласа красивого небесно-голубого цвета. К новым туалетам потребовались туфли, шляпки, перчатки и прочие мелочи, но герцог Дюран не скупился на гардероб своей дамы.       Ида раньше никогда не интересовалась скачками и поэтому никогда на них даже не была, хотя много слышала от своих знакомых. Всё, что было связано с азартом, благодаря её отцу, вызывало у неё отвращение. Поэтому однажды утром, незадолго до скачек, она, виновато улыбнувшись, внезапно спросила у Эдмона:       — Как всё это выглядит?       Дюран несколько секунд молчал, соображая, как описать всё это коротко и ёмко, и, наконец, обернувшись на девушку, сказал:       — Красиво для зрителей и невероятно неприглядно для нас.       — Я ожидала более подробного описания, — Ида склонила голову на его плечо и посмотрела в окно, за которым бледным пламенем горел рассвет.       — Это бесполезно описывать, это нужно видеть и переживать, — Эдмон повел плечом.       — А как же заключение пари на победителя? — спросила Ида.       — Я думал, что азарт вам чужд, виконтесса. Но если так желаешь, то можешь поспорить с кем-нибудь на мою победу, — с присущей ему самоуверенностью улыбнулся Дюран и, помолчав, спросил, — Когда будет готово твое платье?       — Завтра, — ответила Ида, продолжая смотреть в окно. — Если мне что-то не понравится, то будет время переделать.       — Ты заказала платье в одном из лучших ателье Парижа. У них иногда одевается сама императрица, — Эдмон искоса взглянул на Иду. — Что тебе может не понравиться?       — Я всё время забываю, что оно лучшее. Кроме того, я могу быть весьма претенциозной, — засмеялась Ида, поднимая голову, и Дюран тоже невольно улыбнулся. Он любил звук её смеха, но слышать его доводилось не часто.

***

      Этот день для сестер Воле обещал быть удачным. Хотя бы потому, что утром их посетили Клод, как обычно просто излучающий радость и светящийся чуть ли не ярче солнца за окном, и Жером, спокойный и сдержанный. Жюли за последнее время настолько отвыкла от всякого проявления радости, что поведение брата казалось ей несколько диковатым. Но на Клода невозможно было злиться, так же и как на его немного бесцеремонное появление в доме.       — Ну что, — с порога спросил он, — вы тоже едете в Париж? Вся округа уже собралась, никто не хочет пропустить такое событие.       — Ида хочет поехать, — немного равнодушно ответила Жюли, которая с самого утра была не в духе. — Она даже заказала себе невероятное количество одежды для этого случая. Это всё доставили как раз сегодня.       — Я смотрю, она наладила отношения с вашими дядями, и они щедро осыпают её деньгами. Всегда поражался этому таланту Иды быстро налаживать отношения и так же быстро их портить, — точь-в-точь повторяя равнодушный тон Жюли, произнес Жером.       — Наша дорогая сестра хоть какой-то талант имеет, — улыбнулся Клод, снисходительно намекая брату на то, что тот не был хорош ни в чём.       — Жить в своё удовольствие тоже нужно уметь, — парировал Жером, гордо поднимая голову.       — Я думаю, тебе стоит поговорить об этом с другом твоего брата, — выразительно приподняла брови Жюли.       — Кстати о моём друге, — Клод удобно устроился в кресле. — Жюли, ты не скучаешь в четырех стенах этого великолепного дома?       — Совершенно нет, — пожала плечами Жюли и, подозвав Люси, сказала, — Люси, приготовь чай и доложи моим сестрам о приезде наших братьев.       Всё последнее предложение прозвучало на одной ноте, как равнодушная и заунывная молитва. Клод изучающе посмотрел на сестру. Жюли пребывала в состоянии почти сомнамбулическом, Ида истерично весела и как-то болезненно беспечна и Лезьё оставалось одна небольшая радость — с Моник было всё хорошо.       — Знаешь, Жюли, я думаю, тебе не помешало бы развеяться и тоже съездить на скачки, — продолжил Клод свою мысль. — Тем более, что в этих скачках будет участвовать Дюран. На него собирается смотреть вся округа.       — Да пропади он пропадом, — тихо прошептала Жюли, но от дальнейших любезностей в адрес герцога её остановила вошедшая в гостиную Ида, за которой шла Моник.       — И я, между прочим, тоже, — весело сказала Ида, приседая в легком реверансе в знак приветствия.       — О, дорогая кузина! — воскликнул Клод. — Как я рад тебя видеть! Может, хотя бы ты уговоришь свою сестру присоединиться к нам и тоже поехать на скачки?       — Нет, это бесполезно, — покачала головой Ида. — Она и слышать об этом не хочет. Могу вас обрадовать лишь тем, что вместе со мной поедет Моник.       — Вы непременно должны будете нам все объяснить, потому, как вы раньше бывали на скачках, — подала голос младшая Воле.       — Это было пару раз и довольно давно, — махнул рукой Клод. — Мы были лишь на одном заезде, и после я не следил за тем, что происходит в этой сфере. А Жерома всегда больше интересовали путешествия, чем лошади, на которых ездят другие.       — Я бывал на скачках в Англии, — проговорил Жером. Клод болезненно поморщился и произнёс:       — У них это всегда было более развито.       В этот момент в гостиную вошла Люси с подносом, на котором стоял чайник и несколько чашек.       — Кстати, — как бы невзначай, в надежде немного переменить тему, проронила Ида, — Жозефина тоже там будет.       — Это одна из причин, почему там буду я, — засмеялся Клод и взглянул на Жюли, которая при упоминании о Жозефине стала еще более мрачной. Сестра её мужа и Дюран — были теми людьми, упоминание о которых она не переносила.       — Знаешь, Жюли, — продолжил Клод таким тоном, как будто не замечал её плохого настроения, — все балы без тебя потеряли привлекательность. Общество скучает по тебе.       — У общества есть Ида, — холодно возразила старшая Воле, делая осторожный глоток.       — Боюсь, что меня не достаточно, Жюли, — улыбнулась Ида, — наше общество, как никогда ненасытно.       Жюли взглянула на сестру со смесью тревоги и злобы. У Иды было просто прекрасное настроение и это еще больше злило маркизу де Лондор. Она, конечно, понимала, что Ида вовсе не обязана грустить вместе с ней, но беспечное легкомыслие было совершенно неуместно.       Клод же всерьёз беспокоился о своей кузине. Она была по-прежнему безупречна, даже, пожалуй, ещё красивее, чем раньше, поклонники по-прежнему окружали её на вечерах. Её недавняя меланхолия прошла и уступила место привычной весёлости, которая не нравилась Клоду ещё больше, потому как сводилась к натянутому, почти показному, смеху, когда он был нужен. Когда Ида была на виду — на её губах играла такая привычная для всех кокетливая улыбка. Но стоило ей подумать, что её никто не видит, как её лицо мгновенно превращалось в застывшую, не выражавшую эмоций, маску. Он пытался завести с ней разговор, но виконтесса Воле лишь улыбнулась и сказала, что она ничуть не изменилась и ведет себя как прежде, что лишь уверило Клода в мысли, что она старается всем, и, самое главное, себе доказать, что у неё всё хорошо.       Точно так же он всерьёз опасался за своего друга. Всякий раз, когда ему доводилось заехать в гости к Эдмону, он заставал его с бокалом в руках и пустым графином рядом. Сомнения не возникли у Клода ни на секунду — герцог Дюран пил и пил много. Лезьё пытался поговорить с ним, но Дюран лишь улыбался своей божественной улыбкой и отшучивался своей, теперь уже весенней, меланхолией, хотя Клод и подозревал, что дело вовсе не во времени года. Своими проблемами гордый герцог делиться не привык и не желал, а потому его другу оставалось лишь догадываться, а так как проницательность шептала о наличии в этом деле женщины, Клод решил не допытываться истины, понимая, что, возможно, не готов её знать.       Моник тоже видела, что её сестра находится сейчас не в лучшем расположении духа, но предпочитала держаться в стороне, чтобы не стать тем объектом, на который Ида выплеснет своё раздражение и усталость. Говорить с сестрой она тем более не решалась, как и узнавать что-либо у Жюли.       — Я бы ни за что не стала тебя уговаривать, но мне весьма неловко оставлять тебя здесь одну, — уже серьезно добавила Ида.       — Ты оставишь мне Жака, а это лучшее, что можно желать, — Жюли пожала плечами, продолжая спокойно пить свой чай. — Я уже когда-то была на открытии сезона, да и на скачках тоже. Но тебе и Моник будет интересно. Это очень красивое зрелище.       Ее выразительный взгляд заставил Иду глубоко вздохнуть и отказаться от дальнейших уговоров, и потому средняя Воле, сделав несколько глотков чая, обратилась к Клоду:       — А ты я так понимаю, собираешься поехать не столько из-за любви к скачкам, сколько из-за Жозефины?       — Ну ещё из-за Дюрана. В конце концов, я должен поддержать лучшего друга, — улыбнулся Клод, бросая быстрый взгляд на Иду, которая печально усмехнулась при этих словах. Да, в этом была своя ирония: Клод был влюблен в девушку, которая питала симпатию к его лучшему другу. Клод не был глуп, чтобы не понимать этого, но не в его принципах было разрывать дружбу из-за подобных вещей.       — Вообще я считаю, что эта поездка — пустая трата времени, — глубокомысленно заявил Жером. — Я бы лучше уехал куда-нибудь подальше отсюда. На другой конец света.       — А лучше сразу на тот, — мрачно пошутил Клод, печально усмехнувшись.       — Я думаю там не настолько плохо, как говорят, — ехидно отозвался Жером и добавил, обращаясь к Иде. — А почему ты решила поехать?       — Потому что вся округа едет, — пожала плечами Ида. — И раз уж у меня есть возможность, я должна там побывать.       — Понимаю, — усмехнулся Жером, — не хочется потом выслушивать рассказы о том, как там было хорошо?       Ида с улыбкой кивнула и после некоторой паузы добавила:       — К тому же я так соскучилась по разным светским мероприятиям. Наши вечера мне уже порядком надоели. Здесь всё и все достаточно предсказуемо и знакомо.       — Скачки тоже достаточно предсказуемы, дорогая кузина, — заметил Клод, допивая свой чай.

***

      Было уже двадцать восьмое марта. Ида, одетая в новое дорожное платье из светло-бежевого ситца и отделанное той же тканью цвета кофе, следила за тем, как Филипп запрягал лошадей в карету. Шерсть вычищенных накануне лошадей блестела на солнце, легкий ветер трепал аккуратно расчесанные гривы. Рядом топталась Моник в темном платье с зеленоватым отливом и бесчисленными маленькими пуговицами. Конечно, Моник оно не особо нравились цвет и фасон, но платье было новым, и к тому же Ида впервые потратила так много денег на наряды для младшей сестры. Рядом с хозяйками робко топталась Люси, которой была оказана честь поехать в Париж вместе с сестрами.       Филипп, закончивший запрягать лошадей, распахнул дверцу кареты и учтиво подал руку госпоже. Садясь в карету, Ида бросила через плечо последний взгляд на «Виллу Роз» и заметила в окне библиотеки темную тень Жюли. На миг они встретились взглядами, и средняя виконтесса Воле мягко улыбнулась сестре, словно пытаясь её успокоить. Моник, садясь в карету, даже не обернулась на поместье. Ей был неприятен только один вид обернувшейся Иды, которая каждый раз уезжала, как навсегда.       — Я так давно никуда не выезжала отсюда надолго, — сказала Моник, когда карета тронулась, безразлично глядя в окно.       Ида взглянула на сестру тем же безразличным взглядом, каким та смотрела в окно.       — Я бы не радовалась на твоем месте, — после некоторого молчания произнесла она. — Там будет половина нашей округи. От этих людей невозможно уйти.       — Мне кажется, мы просто стали скучно жить, — продолжила младшая Воле. — Не хватает сплетен, скандалов, интриг.       — Подожди немного, — печально улыбнулась Ида, но улыбка эта больше напоминала оскал. — Это всего лишь затишье перед бурей. Скоро что-нибудь случится.       — Приедет еще один Дюран? — иронично подняла брови Моник.       — Не дай Бог. С меня хватит одного, — тем же тоном ответила Ида. Окончание фразы прозвучало так тихо, что Моник почти ничего не расслышала. Ида не была настроена на разговоры в присутствии горничной и младшая Воле поняла это по коротким ответам.

***

      Пока мужчина лет сорока пяти с круглым, некрасивым лицом, но в элегантном, хорошо скроенном, фраке вносил записи в книгу, Ида бегло оглядела шикарный холл отеля. Был уже вечер и через холл проходили постояльцы, спешащие на ужин или в театр. Это были дамы, одетые в шелк и бархат, сверкавшие украшениями, но не всегда красотой, и их кавалеры, во фраках и накрахмаленных рубашках. Они шли, гордо подняв головы и, казалось, не замечали никого вокруг, даже друг друга. Иду тошнило только от одного вида этих людей. Почему она так ненавидела их всех она и сама не знала, но они внушали ей почти подсознательную ненависть.       — Прошу вас, мадемуазель Воле, — с поклоном произнес мужчина, кивая помощнику, который подал ему два ключа. — Я надеюсь, вы останетесь довольны. Вас проводят в ваши комнаты и отнесут ваш багаж.       Ида сдержанно кивнула и уже хотела идти, но мужчина снова заговорил, неприятно растягивая слова, словно говорил с маленьким ребенком:       — Если на ваше имя придет почта, вас сразу оповестят.       Ида снова сдержанно кивнула и мужчина, так же не спеша, подозвал молодого человека, который должен был проводить сестер в их комнаты. Среднюю виконтессу Воле раздражала эта медлительность. Она уже успела привыкнуть к роскоши и ей, в отличие от Моник и Люси, надоело рассматривать блестящий хрусталем и позолотой холл.       Комнаты, располагавшиеся на втором этаже, были просторными, светлыми и невероятно роскошными. Оглядев это великолепие, в котором ей в ближайшее время предстояло жить, Ида подумала, что завтра, немного отдохнув с дороги, навестит своих братьев, которые остановились в гостинице попроще в нескольких кварталах отсюда. У неё как раз будет повод прогуляться утром, хотя Моник, наверное, непременно увяжется за ней. Но это будет даже не плохо — в этом случае она сможет оставить её на попечение Клода и Жерома, а сама сможет, под предлогом неотложных дел, встреться с герцогом Дюраном. Его общество, несмотря ни на что, ей было приятнее, чем общество Моник, для разговоров с которой у неё не было даже тем, кроме разве что саркастичных замечаний, на которых, собственно, и строился каждый их диалог. Кроме того младшая Воле, и это изрядно раздражало Иду, вела себя так, словно приехала сюда не из пригорода, а из глубокой провинции. Когда младшая сестра была рядом, все старания Иды выглядеть так, как выглядят люди привыкшие к роскоши, были напрасны. Ида не могла даже представить, как появится с сестрой на самих скачках.

***

      Алый отблеск заката озарял полутемную комнату. Эдмон тоскливо оглядел гостиную, которая была выполнена в бордовых тонах и в этом кровавом огне казалась ещё более тёмной. Ему было холодно в этом доме. Каждый сантиметр здесь был пропитан ядом неприятных воспоминаний, болью и безумием. Этот дом был тем местом, где прошло его раннее детство, от которого не осталось иных воспоминаний, кроме как вечно пьяный, почти сошедший с ума отец. И, в конце концов, именно в этом доме он начал становиться тем, кем стал в итоге.       Дюран подошел к окну и посмотрел на улицу и стоявшие по соседству особняки. Вот мир, частью которого он был и частью которого он себя ощущал. Красивый, блестящий сверкающий мир, в котором значение имели лишь знатность и богатство. И было закономерно, что она желала быть частью этого мира, родившись для него. Впрочем, о своей возлюбленной он старался думать как можно меньше. Не потому, что надеялся избавиться от любви за отсутствием мысли о предмете — он не хотел этого и считал более, чем не благодарным — а более для своего успокоения, потому как мысли об Иде непременно будили в нём непривычное чувство вины.       Дверь гостиной с шумом отворилась, и Эдмон недовольно повернул голову: это отвлекло его от плавного течения мыслей. Быстрым шагом комнату пересек дворецкий, державший в руках несколько конвертов.       — Пока вас не было, господин Дюран, вам пришло несколько писем, — с поклоном сообщил он. Эдмон, продолжая зло сверлить слугу взглядом, взял у него из рук письма и холодно осведомился:       — Что-то еще?       — Нет, господин Дюран, — ответил дворецкий, снова поклонившись, и выпрямившись, как палка, замер на месте.       — В таком случае, исчезните с глаз моих, — издевательски улыбнулся Эдмон и добавил. — Желательно навсегда.       — Слушаюсь, — дворецкий снова поклонился и медленно развернувшись, пошел к дверям. Эдмон стоял, не двигаясь до тех пор, пока створки дверей не сомкнулись и он снова не остался один. В этот момент маска, всегда сковывавшая его лицо, упала и, издав непонятный хрипящий вопль, Дюран одним движением руки смахнул со столика на пол стеклянный графин. Хрупкое изделие разлетелось на тысячи мелких осколков. Некоторое время Эдмон молча и непонимающе смотрел на то, что когда-то было красивым украшением интерьера, словно ужасался того, что сделал. Он даже не мог назвать причину, побудившую его на это, но впервые в жизни он задумался о том, что он поступал с окружавшими так же, как с этим графином, и ничуть не задумывался о том, что они чувствовали. И, что ужасало его куда больше, ему было совершенно всё равно, что чувствовали эти люди, он рассматривал это как естественный порядок вещей. Осколки красиво блестели в лучах заходящего солнца, и казалось, что на них застыли капельки крови.       Усевшись в кресло и вооружившись ножом для бумаги, он распечатал первый конверт. Это было письмо от Клода, как всегда мало содержательное, с приглашением пообедать завтра с ним, его братом, Идой и Моник. Эдмон быстро написал такой же пространный ответ, в котором выразил согласие и, запечатав конверт, отложил его на край стола, чтобы потом передать слуге.       Второе письмо было от Иды. Оно было сухим и сдержанным. Виконтесса говорила лишь о том, что удачно добралась и с ней всё в порядке. Эдмон перечитал это письмо несколько раз, представляя, как Ида выводила каждую букву, как складывала листок и запечатывала конверт — больше ничего не оставалось, так как ответа не требовалось.       Третье, последнее письмо, насторожило Дюрана. Распечатав конверт, он быстро пробежал глазами послание, написанное мелкими сжатыми буквами и занимавшее весь лист. По мере того, как он приближался к концу письма, его губы все больше искривлялись в неприязненной волне, глаза всё больше и явственнее выражали отвращение. Терпеливо дочитав письмо до конца, он с ожесточением смял его и швырнул в тлеющий камин. Комок бумаги медленно таял на горячих углях, а герцог Дюран молча наблюдал за этим, подперев подбородок кулаком.