Глава 30
8 ноября 2015 г., 17:28
Рассветное солнце скользило по полу и шелковым покрывалам, пробиваясь в узкую щель сдвинутых портьер. Эдмон приподнялся на локте и посмотрел на ещё спавшую Иду. Её волосы разметались по подушке, шпильки, которые она, непонятно когда, успела вынуть из прически, лежали на столике, вместе с ожерельем и браслетом. Уже в который раз, глядя на её спокойное лицо, он говорил себе, что она не первая красавица Франции, но всё больше убеждался в том, что не встречал женщины красивее.
В этом меланхоличном припадке грусти он встал и, быстро одевшись, вышел в соседнюю комнату и, налив в бокал вина, подошел к окну, разглядывая улицу, которая теперь постепенно оживала. Осушив бокал, он снова наполнил его и, услышав легкий шелест шелковой ткани, повернул голову. В дверном проеме, завернувшись в покрывало, стояла Ида.
— Пить с утра дурная привычка, герцог, — серьезным тоном сказала она, отбирая у него бокал. — Тем более в день, когда у тебя заезд.
Её лицо было так близко, что Эдмон невольно обратил внимание на глаза. Они были по-прежнему прекрасны, в распахнутых зрачках блестели солнечные блики, но взгляд был пустым. Он помнил взгляд Иды на балу у Боннов, тогда в этих глазах скользила надменная гордость. Вспомнил её глаза на рождественской охоте, тогда они горели веселым задорным огоньком. Взгляд на Рождественском балу в «Терре Нуаре» был преисполнен осознанного великолепия и уверенности в собственной неотразимости. А в тот вечер, когда она пришла к нему, он умолял и просил. А теперь её глаза были пусты. Какое бы выражение отныне не приняло её прекрасное личико, глаза оставались пустыми.
Эдмон смутно припоминал, что таким её взгляд стал после той мартовской ночи. Он получил девушку, хоть и циничную, но полную надежд, а вернул миру женщину, окончательно разочарованную в самой себе, людях, которой было уже наплевать на свою, стремительно катившуюся вниз, жизнь.
— Ты думаешь, я буду не в состоянии усидеть в седле, после нескольких бокалов вина? — божественно улыбнулся он, отгоняя навязчивые мысли и привлекая её к себе. Пустые глаза стали ещё ближе. Чтобы прогнать эту мысль, он легко коснулся её губ невесомым поцелуем.
— Нет, в твоих умениях я уверена, но всё же, — засмеялась Ида и откинула голову, чувствуя его дыхание на своей шее. — Мне нужно, как можно более незаметно, вернуться в гостиницу.
— Возвращайся в то же время, в которое возвращаются те, кто любит гулять по утреннему городу, — Эдмон взял её за руки, переворачивая ладонями вверх и безотчетно разглядывая тонкие линии.
— Тогда, до встречи на ипподроме, — виконтесса Воле несколько грубо выдернула руки из его пальцев.
— Моя победа будет посвящена тебе, — Дюран криво усмехнулся, снова беря отставленный в сторону бокал.
— Может быть, мне ещё бросить вам розу, герцог, или свой платок? — несколько иронично засмеялась Ида, приподнимая брови.
— Но ведь ты не Прекрасная Дама, — его усмешка стала чуть более холодной и виконтесса Воле, гордо вскинув голову, с некоторой горечью, бросила, обернувшись через плечо:
— Ты, кажется, тоже не рыцарь.
***
— Я не могу поверить, что всего через несколько дней нам придется вернуться в наш уединённый осколок Эдема! Боже, я так привык к Парижу… — говоря это, Клод оглядывался по сторонам в поисках Жозефины. — Я думаю, ты привык не к Парижу, а напиваться со своим новым другом, — тоном матери заметила Ида. — Это вы вполне можете делать и у нас на Марне. — В конце концов, после скачек будут бега. Говорят это тоже зрелищно, — флегматично заметил Жером. — Если бы кто-то не хотел провести половину лета непременно на Ривьере, то, может быть, мы могли бы позволить себе задержаться, — язвительно обратился Клод к брату и прежде, чем тот успел ответить, заговорил с Идой. — Ну где же она? — Клод, не веди себя, как мальчишка, — фыркнула Ида. — У тебя такой учитель, как Дюран, а ты не усваиваешь его уроки. — Я всего лишь хочу убедиться, что она здесь, — Лезьё снова немного воровато оглянулся на соседние ложи и, заметив, наконец, Жозефину с матерью на их обычном месте, успокоился и поудобнее устроился в кресле. Ида искоса взглянула на Моник, которая в полголоса беседовала с Жеромом о достоинствах и бесчисленных недостатках жизни в Париже. Никто ни о чём не знал и не догадывался. — Кстати о Ривьере, — все так же флегматично заметил Жером, внезапно отрываясь от разговора с кузиной. — Я думал, что ты поедешь со мной. — Боже мой, что я там не видел, — отмахнулся Клод, который теперь не спускал глаз с Жозефины, надеясь, что она обернется на его пристальный взгляд. — После нашей поездки в Россию я дал слово больше с тобой не ездить. — И что мне делать там одному? — немного жалобно поинтересовался Жером. — Тоже, что ты обычно делаешь в путешествиях, — Клод был неумолим. — Найди ещё одного богатого соседа и привези его сюда. Я люблю путешествия, но не с тобой, мой дорогой брат. Жером вздохнул и снова вернулся к разговору с Моник. — На самом деле тебе не мешало бы уехать и развеяться, — тихо сказала Ида, наклоняясь к Клоду. — Я не могу оставить Жозефину, Ида, — Клод взглянул на сестру печальными серыми глазами. — Я боюсь уехать, а вернувшись, узнать, что она вышла замуж. Они никогда не принадлежала мне, но я боюсь потерять её больше, чем то, что моё по праву. — Ты безнадежно влюблен, мой дорогой Клод, — печально вздохнула виконтесса Воле. — Но отчаянье тебе не поможет. — Жозефина, так же как и ты, знает себе цену, — покачал головой Лезьё, а в голове Иды пронеслась саркастичная мысль о том, что теперь она знает её в денежном эквиваленте. — Чудеса иногда случаются, — слегка улыбнулась Ида и, поднося бинокль к глазам, навела его на арену. — Смотри, первый заезд начинается.***
Эдмон терпеливо ждал своего заезда, стоя рядом с Агатом, который уже был абсолютно готов. Шерсть блестела, амуниция была в идеальном состоянии, он был сыт и вполне счастлив для коня. Но что-то не давало Дюрану покоя. Смутное ощущение тревоги преследовал его с тех самых пор, как только он зашел в конюшню и увидел, как Сорель, который сильно проигрывал ему теперь, совершенно спокойно кормил с руки своего андалузца. Он даже не взглянул на своего главного соперника и всеобщего фаворита, продолжая поглаживать и кормить коня. Отогнав навязчивое воспоминание, Дюран равнодушно оглянулся на остальных участников. Все молчали и, в основном, проверяли амуницию, подковы, поправляли седла, сбруи и вальтрапы. Сорель, по-прежнему находясь в состоянии уверенного спокойствия, молча наблюдал за главным фаворитом. Уже одного этого Эдмону было достаточно, чтобы понять, что сегодня, на последнем его заезде, когда должен быть определен победитель этапа нужно ожидать меленького сюрприза. Наконец появился распорядитель, который, торопливо размахивая короткими руками, выстраивал участников заезда для выхода на старт. — Удачи вам, господин герцог, — шепнул Сорель, проходя мимо, и улыбнулся так язвительно, что Эдмона передернуло. — Научитесь уже держать себя в руках, Сорель, — прошептал он в ответ. — Я же знаю, чего от вас ожидать. — Но не знаете когда, — это было последнее, что он услышал. Было время выходить на старт.***
Все затихло. Над ареной повисла тишина и ожидание. Кони нетерпеливо рыли копытами землю, жокеи ерзали в седлах. Ида поднесла к глазам маленький бинокль и навела его на Эдмона. Он спокойно опустил поводья и только прикусил нижнюю губу, взглядом измеряя расстояние до поворота. Судья поднял руку с револьвером. Ожидание стало ещё более напряженным. Казалось, прошла целая вечность с этого момента и до того, когда судья, плотный сорокалетний мужчина, нажал на спусковой крючок. Все участники сорвались с места. Жокеи не переставая, как сумасшедшие, хлестали по бокам своих коней. Пыль клубами поднималась над ипподромом и в этом серо-коричневом облаке нельзя было разобрать кого-то одного. Ида замерла в напряжении: всадники приблизились к первому барьеру. Эдмон уверенно шёл первым, чувствуя, как соперники, как будто нарочно, выдавливают его вперед. Что же пошло не так, не успел понять никто, даже Эдмон, являвшийся непосредственным участником этого действа. Агат, преодолев первый барьер, рассерженно взвизгнул и резко, неуклюже, упал на колени передних ног, едва не падая на бок. Дюран, вцепился в гриву Агата, надеясь, что если он будет падать, то нога не застрянет в стремени, а рука не запутается в поводе, и не случится других неприятных вещей. Агат вскочил, так же резко, как и упал, и, взбрыкнув задними ногами, и помчался вперёд. На этот раз удержаться Эдмону было не суждено. Перед глазами быстро промелькнула черная грива Агата, его передние ноги, приближающаяся земля и вся правая сторона тела буквально онемела от боли. Вокруг раздавался оглушительный грохот, мимо неслись другие всадники, и казалось никого не волновало то, что чья-нибудь лошадь может пройтись по упавшему. Перед глазами плыло, в ушах стоял непрекращающийся шум. Дюран попытался подняться, невидящими глазами осматривая арену ипподрома. Правое плечо горело от боли, пошевелить же рукой казалось ему адской пыткой. Проведя рукой по лицу, Эдмон посмотрел на белоснежную перчатку, на которой было расплывчатое красное пятно. Из носа и разбитой губы шла кровь. К горлу снизу медленно подступал ком и это легкое ощущение тошноты было ещё хуже боли в плече. Ида сидела с неподвижным лицом, сжимая веер так, что побелевшие ногти вонзились в ладонь. Не в силах отвести глаз от завесы ещё не осевшей пыли, она смотрела туда, где мгновение назад пронеслись разгорячённые скачкой лошади. Тысячи мыслей пронеслись в её голове за одно мгновение. Даже Клод, который старался сдерживаться, побледнел и сидел, сильно подавшись вперед. Моник, онемев от ужаса, вцепилась в руку сидевшего рядом Жерома с такой силой, что, казалось, была готова сломать её. Казалось, весь ипподром замер. Всё внимание было приковано к упавшему, о тех, кто ещё оставался в седле напрочь позабыли: главный фаворит не часто вылетал из седла на первом барьере. Агат, ещё несколько мгновений мчавшийся вперед, остановился, почувствовав, что потерял всадника и, пропуская поток своих рвущихся к победе собратьев, спокойным шагом вернулся к хозяину. Эдмон уже пришел в себя и быстро поднялся на ноги, отвергая помощь подоспевших служащих ипподрома. Неровным шагом он подошел к коню, обхватывая его морду, и прижимаясь к ней лбом. Внезапно, словно что-то увидев, он отпрянул от коня и, шатаясь, направился к барьеру, указывая на что-то рукой и шевеля бледными губами. Всем стало ясно, что он хотел сделать, в то мгновение, когда Эдмон резким движением поднял с земли конец тонкой веревки. На трибунах поднялся шум, все переглядывались, женщины охали, мужчины возмущались, высказывая различные догадки — словом, происходило то, что происходит всякий раз, когда случается что-то из ряда вон выходящее. Кто-то грешил на нечистых на руку соперников, кто-то говорил, что герцог де Дюран подстроил это сам, дабы очернить своего главного противника — Сореля. Но все сходились в том, что этот скандал прекрасно разбавил светскую скуку, царившую везде.***
Самая ожесточенная война велась, как всегда, за кулисами представления. Эдмон всё же добился отмены результатов заезда, доказав явное нарушение и, что не менее важно, что это было направлено против него, и теперь работники ипподрома проверяли все барьеры на круге. Повторный заезд был назначен сейчас же. Отвергнув помощь врача и сказав, что он не собирается ходить с ужасной повязкой на голове, Эдмон уселся на скамью в ожидании заезда и огляделся вокруг. Все его соперники были здесь, несколько разочарованные, но полные надежды. Сорель, конечно же, предпочитал не показываться, поэтому Эдмон лично отправился на его поиски. Найти виновника скандала, так взбудоражившего общественность, не составило труда — Сорель отсиживался за конюшней. Когда Дюран подошел к нему, тот сидел на каких-то ящиках, подперев голову руками, и не обращал ни на что внимания. — Значит, вы решили играть грязно, Сорель? — голос Эдмона звучал как никогда презрительно. — Я здесь ни при чем, Дюран, — устало ответил Сорель, поднимая глаза на соперника. — Вы думаете, я вас не знаю? — тем же тоном ответил Эдмон. — Чья это была идея, ваша или барона? — Я ни при чем здесь! — с гневом в голосе воскликнул Сорель. — Конечно, ни при чем. Не вы же натянули над барьером веревку, — усмехнулся Дюран и, понизив голос и нагнувшись ближе к своему сопернику, проговорил, — Послушайте меня, Сорель, вы зря это затеяли. Вас обвинят в первую очередь. И вас, и вашего покровителя. Я уверен, уже обвиняют. Но я не буду вам мстить. У вас нет репутации, которая могла бы пострадать, а вот у барона она есть. И он будет весьма расстроен и, я думаю, на вашей жизни это отразится. — Я вам не провинциальная барышня, Дюран, — Сорель вскочил и окатил соперника полным презрения взглядом. — Я знаю эту жизнь не хуже вас и знаю, как не вылететь из седла, когда тебе ставят подножку. — Только не пропустите вторую подножку от радости, что миновали первую, — губы Эдмона тронула легкая ироничная улыбка. — До встречи на старте, Сорель. И легко, тоже несколько иронично, поклонившись, он направился к конюшне, где стоял Агат, нетерпеливо перебирающий ногами и тоже жаждущий справедливости.***
Ипподром не замолкал ни на секунду. Все беспрестанно переговаривались, делясь подозрениями. Сторонников первой версии, о причастности Сореля, было куда больше, но приверженцы второй, о виновности самого герцога Дюрана, вели себя более ожесточенно. Барон Дюпен предпочитал воздерживаться от комментариев и на вопросы о своей причастности отвечал лишь резкой и натянутой улыбкой, как бы говоря, что он здесь ни при чем и те кто не верит в его непричастность могут гореть в аду. У линии старта и у барьеров изредка пробегали служащие ипподрома, перебрасывать короткими фразами. Наблюдать за всем этим с высоты своих мест и не участвовать было несколько скучно. Ида, отбросив светские условности и пользуясь тем, что её место было несколько в глубине ложи, сидела, уронив голову на руку. Моник безотрывно и, казалось, без смысла следила за ареной. Жером вальяжно откинулся на спинку кресла и высказывал своё мнение несколько в пустоту, так как его почти никто не слушал. Клод только что вернулся из-за кулис представления, где он беседовал с Дюраном и теперь просто не сводил взгляд с Жозефины, которая что-то возбужденно доказывала какому-то молодому человеку. — Что тебе сказал Дюран? — внезапно обратился к брату Жером, прерывая свои рассуждения. Клод слегка вздрогнул и, повернув голову, ответил: — Что он в порядке и что сейчас будет повторный заезд, который он намерен выиграть. — А по поводу происшествия? — уточнил Жером. — Что просто так он это не оставит, хотя и так все понятно, — Клод снова устремил взгляд на Жозефину. Жером вздохнул и посмотрел на арену. — О, действие начинается, — безэмоционально сказал он. Ида быстро вскинула голову и подалась вперед, вглядываясь поверх голов в поле битвы. Жокеи вышли на старт. Уставшие, и ещё не отдохнувшие, кони переминались с ноги на ногу. Наездники бросали друг на друга презрительные и надменные взгляды. Эдмон уверенно, с вызовом смотрел вперёд, гордо подняв голову. Сорель закусил губу и исподлобья метал на трибуны взгляды загнанного животного. Судья поднял руку со стартовым пистолетом. Кони и люди мгновенно напряглись и замерли, готовые сорваться с места. Зрители вновь замолчали, предвкушая зрелище. И вот, после негромкого, почти неслышного выстрела, поднимая клубы пыли, подстёгиваемые всадниками, кони бросились вперед. Эдмон, припадая к шее Агата, смотрел вперед, сдвинув брови. Первый барьер. Слева и справа, лишь на полголовы опережая его, шли два соперника. Сорель шел четвертым, без устали нахлестывая своего несчастного коня. Второй барьер. Агат верно вышел на вторую позицию, но соперник не намерен был так легко отдавать своё первенство. На миг Эдмон бросил взгляд на трибуны. Все, не отрываясь, следили за этим заездом. Третий барьер. Эдмон нервно обернулся через правое плечо и, не увидев Сореля, быстро повернул голову влево. Его главный соперник, молча стиснув зубы, словно закусил удила также как и его конь, смотрел вперед. Четвертый барьер. Эдмон подстегнул Агата и тот, издав короткий хрип, рванулся вперед и сразу на голову опередил жокея справа. Кругом вились клубы пыли, глаза слезились, поднятый в воздух песок скрипел на зубах. Эдмон перестал отсчитывать барьеры, а лишь следил за соперниками. Ещё совсем немного и он снова одержит победу. Сквозь топот копыт и крики жокеев он слышал, как трибуны приветствовали ещё не определившегося победителя. Кровь стучала в висках и мешала думать и осознавать происходящее. Волосы падали и лезли в глаза, и откинуть их со лба не было возможности. Эдмон, уже зайдясь в азарте гонки, беспрерывно хлестал по бокам Агата, который летел, почти не касаясь земли. Трибуны ревели всё громче и громче. Эдмон обернулся на Сореля, побагровевшего от усилия заставить коня скакать быстрее, чем тот мог. Под бешеные крики и овации Агат пересек линию финиша, пролетая ещё сотню метров прежде, чем уверенная рука всадника заставила его остановится. Зрители бушевали, выражая свой невыразимый восторг не смолкающим ревом. Эдмон обернулся на Сореля. Тот сверлил его мрачным, полным ненависти взглядом, кусая и до того искусанные в кровь губы. Дюран облегченно вздохнул: он снова победил. Пусть это трудная и не очень красивая победа, но её он посвящает Иде. Ещё несколько затуманенным взглядом он обвел глазами зрителей пытаясь отыскать её. Узнать среднюю виконтессу Воле было не трудно: наверное, на всем ипподроме, среди всеобщего ликования или ненависти, она была единственной, кто молча, с каменным выражением лица, сидела, сжимая в руках веер. Трудно было сказать, радовалась ли она его победе или нет. Выглядела она так, как будто очнулась от долгого и угнетающего сна.***
— Господи, Ида, почему ты сидишь, как на похоронах? Эдмон выиграл! — Клод схватил застывшую в оцепенении Иду за руки. — Несмотря ни на что, — подхватил Жером. — Эффектно вырвался вперед на последних метрах. — Да, это великолепно, — Ида всё ещё безучастно смотрела на арену. — Красивая победа. Но поражение было бы не менее красивым. — О, дорогая моя кузина, этот человек не создан для поражений, — отозвался Клод и, хватая за руки обеих сестер, потащил их к выходу из ложи, — Ида, Моник, мы должны его поздравить с этой победой. Попытайся хоть раз быть с ним вежливой. Последняя фраза относилась к Иде, которая старательно пыталась вырвать свою руку из пальцев Клода. — Вы одни из самых дорогих для него людей, — полушепотом, с улыбкой сказал Жером, догоняя Иду. — Он никогда не оставит надежды вас помирить. — Пустая трата времени, — хмыкнула средняя виконтесса Воле, вырывая, наконец, запястье из руки кузена и отставая на несколько шагов от него и Моник, с которой он шёл теперь под руку. — Ты никогда не убедишь его в этом, — Жером снова слабо улыбнулся. — Он хочет, что бы дорогих ему людей можно было спокойно и беспрепятственно собрать вместе, как любимые книги на одной полке. — И у меня это получится, мой дорогой брат! — отозвался Клод, говоривший до этого с Моник. Жером лишь приподнял брови и тихо засмеялся. На ипподроме царило необычайное оживление, по силе своей не свойственное даже этому месту. Со всех сторон, из каждого угла доносилось обсуждение славной победы и предшествующего ей случая. Одни радовались, что остались при своих деньгах, другие — что сделали в споре правильную ставку, третьи просто возмущались скачками, несправедливостью и мироустройством в целом, досадуя из-за своего проигрыша. Клод уверенно двигался через это постоянно колыхающиеся людское море, не переставая говорить и радостно размахивая рукой. Моник внимательно слушала, кивая в ответ на каждое слово брата и каждую улыбку. Для неё победа Эдмона была не менее счастливым событием. Если бы только эта победа была посвящена ей… Внутри ипподрома, как всегда царило не меньшее оживление. Допускались туда далеко не все и Ида искренне недоумевала, как Клод смог получить туда доступ. Очевидно, здесь не обошлось без упоминания имени их всесильного друга, потому что служащие пропустили их беспрепятственно и даже несколько приветливо. К тому моменту, когда они преодолели закулисную сутолоку, которая в разы превосходила ту, что создавали зрители, и добрались, наконец, до конюшни, Эдмон, уже совершенно приведший себя в порядок, стоял в деннике и кормил Агата, поглаживая его по шее. О его падении теперь говорила лишь слегка кровоточащая ссадина на нижней губе. — Эдмон, это было пугающе, но красиво, — воскликнул Клод, лучезарно улыбаясь. — Благодарю, — сдержанно кивнул Эдмон и, похлопав Агата по спине, добавил, — Это его заслуга. — Как вы себя чувствуете? — обеспокоенно спросила Моник. — Ваше падение нас так напугало. — Я вполне жив, мадемуазель Воле. Как видите, я даже смог победить, — Эдмон погладил Агата по носу, выходя из денника, и, вытирая руки платком и надевая перчатки, направился к выходу. — Мне не выразил соболезнование по этому поводу разве что ленивый. Хотя должен признать, почти чудо, что я остался жив. Ида почувствовала, как её ладони холодеют. Подумать только, как спокойно он говорит о том, что мог умереть! А ведь упади он менее удачно, она никогда больше не смогла бы прикоснуться к нему, заговорить, даже увидеть. — Эдмон, ты должен больше ценить собственную жизнь, — назидательно произнес Клод. — О, мой друг, в двадцать лет я её вполне ценил, — засмеялся Эдмон и, внезапно повернувшись к своим собеседникам, переводя взгляд с одного на другого, произнес, — Не хотели бы вы составить мне компанию и скромно отметить мою победу? — Если только вы не доведете моего брата до того же состояния, что несколько дней назад, — холодно ответила Ида, слегка приподняв брови. — Только если вы будете лично следить за ним, — тем же тоном отозвался Дюран. — Милейшая кузина, я в состоянии сам за собой проследить! — обиженно воскликнул Клод. — Не думаю, Клод, не думаю, — подал голос молчавший до тех пор Жером. — В тот раз я изначально поставил себе другую цель, — махнул рукой Клод. — В таком случае решено, — сказал Эдмон, хотя решено ничего не было. — Надеюсь, вы всё же составите мне компанию в завтрашний вечер. — С огромным удовольствием! — воскликнула Моник, глаза которой сразу загорелись живым огоньком. Иде оставалось лишь согласиться.***
Для скромного празднования победы Эдмона был выбран тот же ресторан, что и для встречи по поводу открытия сезона. Клод и Жером на этот раз любезно зашли за своими сестрами, чтобы сопроводить их к месту встречи, где их уже ждал, как всегда, пунктуальный до невозможности, герцог де Дюран. Весенние сумерки были свежими и влажными. Поднимаясь по ступеням и заходя в роскошный холл ресторана под руку со своим братом, Ида отметила, что с прошлого раза ничего не поменялось. Клод снова болтал, Жером молчал, Эдмон снисходительно улыбался, Моник тихо тлела от зависти. Сбросив на руки подоспевшему служащему свою накидку, Ида снова взяла Клода под руку, мельком оглянувшись через плечо на Моник и Жерома, которые шли рядом и оба были мрачнее безлунной ночи. — О, вы только посмотрите, — прошептал Эдмон, саркастично улыбаясь и кивая куда-то в сторону. — Барон и баронесса Дюпен собственными персонами. Ида и Клод повернули головы слишком поздно, чтобы избежать встречи с человеком, у которого так удачно выиграли на скачках, и его женой, молодой девушкой с черными вьющимися волосами. — Какая встреча, герцог де Дюран, — с натянутой улыбкой поклонился барон Дюпен и Ида про себя отметила, что баронесса не спускает взгляда с того, с кем заговорил её муж. Эдмон божественно улыбнулся и поклонился. — Поздравляю вас с победой, — и голос, и фигура барона показывали, что он не то, что не рад этой победе, но и предпочел бы, что бы Эдмон сломал себе шею во время падения. Ответом снова были божественная улыбка и поклон. — Вы заставили многих понервничать вашим падением, — барон слабо попытался усмехнуться, мельком взглянув на Иду. — Кроме вас, я так полагаю, — намёк был понят, потому что барон заметно помрачнел, а баронесса опустила глаза. — Что ж, приятного вечера вам и вашим очаровательным друзьям, — холодно поклонился барон Дюпен, и, увлекая свою жену за собой, прошёл к выходу, бросив ещё один косой взгляд на Иду. — Я говорил тебе, что мы с ним спорили на скачках? — спросил Клод, сдвигая брови. — На редкость неприятный человек. — А самое главное, плохо влияет на всех, кто оказывается рядом с ним, — небрежно махнул рукой Эдмон, направляясь в зал, у входа в который их уже встречал распорядитель. Зал ресторана по-прежнему сиял свечами и позолотой. Аккуратные, подтянутые официанты сновали между столов, стараясь угодить иногда через чур претенциозным клиентам. Устроившись в глубине зала, в уютном полумраке, Ида наконец почувствовала себя легче. Слава Богу, ей не нужно было говорить, потому как Клод и Эдмон бесконечно о чём-то шутливо спорили. Жером с молчаливой скукой оглядывал зал. Моник не сводила голодного взгляда с герцога, в который раз поражаясь тому, как он может не замечать её очевидных достоинств. Она даже не могла спокойно есть, думая о том, что он обращает внимание на кого угодно, но только не на неё. Привыкнув считать себя образцом добродетели, она не понимала, что он может ценить что-то совершенное другое, нежели общество. В то же время, её совершенно выводило это напускное спокойствие Иды, которая спокойно перебирала еду на тарелке, мило улыбалась и иногда отвечала на обращенные к ней вопросы. Сама Моник чаще всего говорила невпопад. — Всё же, что бы ни говорили некоторые, — Клод выразительно сверкнул глазами в сторону брата, — эта неделя в Париже была не плоха. — Для тебя так особенно, — усмехнулся Жером. — Клод, смирись, — засмеялся Эдмон. — Тебе все будут припоминать этот случай до конца жизни. — Надеюсь, Жозефина ничего об этом не узнает, — Клод тоже засмеялся и выразительно поднял брови. — Она и так не высокого мнения обо мне. — Она будет первым человеком, которому я расскажу о твоих выходках, — снова усмехнулся Жером. — Ну, раз моя судьба решена, предлагаю выпить за Эдмона и его красивую победу! — весело воскликнул Клод, поднимая бокал. — Я не сказал бы, что она была красивой, но с трибун, несомненно, виднее, — улыбнулся Эдмон, поднимая свой бокал. — За удачное закрытие сезона и прекрасную неделю в Париже! — присоединила свой голос Ида. Над столиком повис легкий и мелодичный звон бокалов. — Надеюсь, таких вечеров будет ещё много, — сказала Моник, делая несколько глотков прекрасного вина и глядя на Дюрана как можно более кокетливым взглядом. — У вас всех слишком мало точек соприкосновения, что бы вас можно было часто собирать вместе, — несколько печально отозвался Клод, а Эдмон лишь сдержанно улыбнулся и невольно взглянул на Иду. В вечернем полумраке лицо её всегда приобретало какую-то странную красоту, какой не бывало утром или днем. Моник заметила этот легкий взгляд и вновь помрачнела.***
Вещи были давно собраны и Ида стояла посередине комнаты, оглядывая саквояжи, коробки и корзины с вещами. Это были последние минуты в Париже. Не то что бы она жалела, покидая столицу, Марна, с её спокойным течением, влекла куда больше, но определенное сожаление было и оно было тягучим и давящим. Из соседней комнаты выплыла Моник в своём дорожном платье и тоже остановилась, оглядывая вещи. Так они и стояли, друг напротив друга, разделенные стеной из вещей и избегали смотреть одна на другую, зная, что им предстоит ещё дорога в несколько десятков миль наедине. Люси уехала рано утром, чтобы успеть к приезду госпожи немного навести порядок на «Вилле Роз». В номер быстро забежали два крепких и невысоких носильщика, которые тут же, как муравьи, схватили вещи и понесли их на улицу, к экипажу. Оглядев опустевшую комнату, Ида молча, уже даже без тени сожаления, которое как рукой сняло, вышла в коридор и направилась к лестнице. Моник засеменила следом, словно боясь, что сестра уедет без неё. Коротко кивнув всё тому же мужчине за стойкой, что приветствовал их в первый день, Ида пересекла сияющий великолепием холл и вышла к подъезду. Моник не могла отказать себе в удовольствии обернуться и окинуть взглядом покидаемую гостиницу. Ида между тем уже наблюдала, как носильщики проворно размещали и крепили вещи. Удостоверившись, что они всё делают вполне добросовестно, она оставила наблюдать за их работой младшую сестру, а сама обошла экипаж и подошла к козлам, на которых гордо восседал приехавший за ними Филипп. — Как дела на «Вилле Роз»? — коротко спросила она, кутаясь в накидку. — Если случилось что-то из ряда вон выходящее, то я предпочту узнать об этом раньше, чем приеду туда. — Нет, госпожа виконтесса, всё так, как вы оставили, — с легким поклоном ответил Филипп. Ида не была этому удивлена, потому как оставила распоряжаться всем Жака, который умудрился бы сохранить спокойствие на «Вилле Роз» даже если бы началась революция или внезапно грянуло второе пришествие. — С маркизой де Лондор все в порядке? — спросила Ида, продолжая кутаться в накидку и одним глазом следя за носильщиками, которые закончили работу. — Да, с ней тоже все хорошо, — снова кивнул Филипп. — Надеюсь, это действительно так. Моник, залезай, поехали, — скомандовала средняя виконтесса Воле, подгоняя Моник внутрь, всё же оглядываясь на величественное здание гостиницы. Сожаление? Нет, она уже давно перестала жалеть. Какое сожаление может быть в её жизни? Любой её поступок просто лишал её привилегии сожалеть. Экипаж медленно тронулся и в окне поплыли парижские улицы. В давящем и томительном молчании, которые было невыносимо, потому как состояло из ненависти, две сестры смотрели на сменяющиеся дома и сменяющихся прохожих по разные стороны дороги. Дома постепенно становились всё менее великолепными, улицы более узкими и грязными, прохожие более уставшими. Наконец, экипаж пересек городскую черту и уже намного быстрее устремился вперед по песчаной дороге. Париж с его бедностью и богатством оставался позади. — Не жалеешь, что все закончилось? — внезапно спросила Моник, отрываясь от окна и переводя взгляд на сестру. Ида молча покачала головой. — Все же удобно, когда твой брат называет лучшим другом того, за кого ты мечтаешь выйти замуж, не так ли? — в голосе Моник мелькнули нотки издевки и зависти. — Тебе виднее, Моник. Мы уже обсуждали это, — Ида устало взглянула на сестру. — Я не собираюсь замуж за герцога де Дюрана. — А зря, — покачала головой Моник. — Он завидная партия, и не только для тебя. — Да, для тебя тоже, — укол был очевиден. — По-моему, уже всем очевидно, что ты питаешь к нему определенную склонность. Моник потупилась и пробормотала что-то невнятное. — Я не осуждаю это, — Ида снова взглянула в окно. — Ты можешь любить кого вздумается, но просто знай, что твой выбор не самый лучший. — Ну оказываются же циники сентиментальными и тонко чувствующими натурами, — не унималась Моник. — Ты считаешь себя тем человеком, который сможет понять тонкую душу сентиментального циника? — подняла брови Ида, почти рассмеявшись. — Нет более трудноустроенных людей, чем чувствительные твари, потому что, как правило, по отношению к людям они совершенно не сентиментальны. — Ты смогла бы понимать такого человека, конечно, — язвительно скривила лицо младшая виконтесса Воле. — Нет. Я даже себя понять не в состоянии, не то что такое произведение искусства, как парадоксальный человек, — ответила Ида, вновь отворачиваясь к окну. — Тебе не обязательно понимать его, что бы выйти за него замуж, — лицо Моник ещё больше скривилось. — Я не собираюсь за него замуж, — устало протянула средняя виконтесса Воле. — И не собираюсь мешать тебе сражаться за его сердце с другими девушками округи. И да, за его состояние конечно же. Приз не стоит того, на мой взгляд. — А кто стоит? — спросила Моник, которая иногда любила послушать рассуждения сестры, особенно в дальней дороге. — Никто, Моник. Никто не стоит ни любви, ни борьбы, — ответила Ида, откидываясь назад и прикрывая глаза, делая вид, что засыпает. — Все в итоге оказываются ничтожнейшими тварями не стоящими борьбы и достойными лишь пинка, а не поцелуя. В людях куда больше недостатков, чем достоинств. — Тогда в чем смысл любви? — подняла брови Моник. — Любить недостатки и искренне считать их достоинствами, — проговорила Ида и плотно сомкнула губы, давая понять, что больше ничего не скажет. Моник закатила глаза и, вздохнув, отвернулась к своему окну. Мелькали предместья, живописные уголки природы, созданные и поддерживаемые заботливой рукой человека. В небе кружили птицы, которых туда, казалось, выпустила также заботливая рука. Ничто не казалось настоящим.
