Начиная с лестничной клетки

Ночью лёжа в кровати, я часто думал о маме. Сейчас даже больше, чем раньше, сразу после... Я вообще засыпал долго – в голове всё время что-то крутилось: как гуляли в парке, катались с горки на картонках, как меня ругали за первое замечание и отчего-то смеялись первой двойке. А если бы нас застукала мама, тоже стала бы искоренять? Мазохизмом я никогда не страдал, так какого хрена думать об этом?! Духотища. Форточки нараспашку, батареи ещё не врубили – всё равно дышать нечем. Никогда не замечал, что в квартире может быть настолько тихо. Ночью одному хреново. Отец приезжал чётко по графику: выдавал указания типа «хорошо учиться», инспектировал холодильник, чтобы дитятко не подохло, рылся в шкафу, стирал своё барахло на быстром режиме с сушкой и уезжал. В дверях тормозил: «Одумался?» Я никогда не отвечал, но каждый раз шёл за ним, чтобы повернуть ключ. Я сразу решил, что не сдамся. Завтракал и обедал я в школьной столовке, повезло, что льготник, у Лёшки мог пожрать, когда он звал к себе после уроков, в выходные мотался к бабушке на другой конец города. Но есть его еду я не мог, в глотку не лезла. Едок из меня всегда был фиговый, поэтому пицца не снилась и в голодный обморок не падал. Нормально. Проживу без его подачек, пусть утрётся! Даже купленным им стиральным порошком не пользовался. Трусы с носками жамкал руками, тёр мылом и харе. Всё остальное носил как есть, не снимая. Пусть грязное, всё равно. Хотел взбесить отца окончательно. О том, что будет дальше, я старался не думать. Но раз он начал войну, значит, будет ему война. Ду-у-ушно! И дверь из комнаты в коридор всё так же открыта – я приподнялся в кровати на локте. Так куда делся весь кислород? Я встал, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу – на улице ни души. Ветер раскачивал ветки огромной старой липы. Захотелось, чтобы прямо сейчас наступила зима. Здорово, наверное, ночью на улице – много воздуха, прохладно. Отец бы удивился, узнав, что я, такой весь «распутный», ни разу не таскался по городу после полуночи. Ближайший к окну фонарь отключился. Ветки липы и в темноте продолжали раскачиваться. Я понемногу замерзал. *** Как всё-таки меняет человека стрижка, особенно правильно подобранная и сделанная у хорошего мастера! Или времена пофигизма прошли, или мой педантизм достиг своей наивысшей точки, но теперь мне было важно хорошо выглядеть. Я долго искал, кому смог бы доверить свою голову. В итоге остановился на маленькой парикмахерской студии на первом этаже торгового центра. Там меня устроило всё: и сам стилист, и его умение молчать во время работы, и цена, и, что важнее всего, конечный результат. Сейчас я физически ощущал, что снятые с головы при стрижке два лишних сантиметра что-то основательно поменяли во мне: захотелось сделать что-нибудь особенное, из ряда вон. И я смело пошёл на третий этаж, где неделю назад не стал брать джинсы, показавшиеся мне слишком узкими. Решено – я куплю именно их! К кассе стояла приличная очередь. Кассир, молодой парень, работал довольно быстро. Через какое-то время я вдруг понял, что он не просто поглядывает на очередь, он смотрит именно на меня. Встретившись глазами... Твою мать! Стиснув в руках джинсы, я продвигался шаг за шагом к кассе. Кирилл, крупно и жирно было выведено на бейдже, продолжал посматривать на меня. Что, впрочем, не мешало ему с прежней скоростью обслуживать покупателей. Так всё испортить! Тот самый подъём, который я ощутил, выйдя из парикмахерской, испарился. Чувствуя подкатывающее к груди смурное безволие, я наконец положил на прилавок измусоленные влажными пальцами джинсы. Всё было не так. Я уже ничего не хотел от сегодняшнего дня: ни штанов, всё-таки давящих мне в паху, ни Тамару. И уж, тем более, этих красноречивых взглядов. Даже долгожданный выходной после двух недель каторжной работы не казался счастьем. Кирилл оказался понятливым и, дежурно улыбаясь, отсканировал ценники, взял деньги, и упаковал джинсы в пакет. Так и не сделав попытки познакомиться. Я взял покупку и вышел из магазина. Только на улице, чеканя шаг, понял, что иду под чёткое, ритмичное слово-плевок – нет, нет, нет. Нет! Я остановился, вернулся ко входу в торговый центр и купил в автомате бутылку колы. Ненавижу эту дрянь! Но это единственное, что было доступно из холодного прямо здесь и сейчас – мозг закипал. Стало ли мне лучше после газировки, я не понял, но впечатывать каждый шаг в асфальт перестал. Лифт приехал сразу, едва я нажал кнопку. Как только двери открылись на моём этаже, понял, что лестничная клетка опять оккупирована. Сидят. А Светик, интересно, с ними? У меня не осталось сил злиться. Светика не было, но они и без неё не скучали – так громко разговаривали, что даже моё появление не заставило их замолчать. Возбуждённые, они будто не видели меня. Помимо воли, пока искал ключи от двери, прислушался. У кого-то из них явно были проблемы с родителями. – А поговорить не судьба? – Поговорить? С ним? Этот мудак никого не слушает! – Хуёво. – Так не бывает, не пизди! Видимо, кураж, появившийся после стрижки, не совсем испарился, а может, наоборот, мне стало настолько всё равно, что я почувствовал безотчётное желание сесть с ними на пол и послушать, что говорит Чёрный, что отвечает Белый и что доказывает им обоим Цветной. Их горячность, наивные детские комментарии успокаивали и я всё не открывал дверь, хотя давно держал в руках ключи. – Я должен молчать и соглашаться. И всегда, всегда-а делать так, как ему надо. – Матери нажалуйся. Я всегда своей всё про отца сливаю. Она за меня любому глотку перегрызёт. Потом весь вечер такой ор стоит! Зато он ко мне до следующей двойки не лезет. Я всё ещё медлил. – Меня послушайте, тупики. Надо вот что, отвечаю, стопроц поможет! – Когда мои предки решили, что мне пора… Не рассчитав, я так хлопнул первой дверью, что троица наконец заткнулась и кто-то из них присвистнул. Больше я ничего не слышал – закрыл за собой вторую дверь. *** Блядь, ну какого он припёрся тогда ко мне домой?! И не хотел я, сразу ему сказал. Я вообще на днюху к Лёшкиному брату собирался. В последние дни, ничего особенного не делая, я почему-то очень уставал. Начала болеть голова. Вечерами я садился на подоконник и смотрел на шевелящиеся в сумраке ветки, дожидался, когда отключится фонарь, и перебирался на кровать. Я мог бы так просидеть всю ночь, но тогда вряд ли утром пошёл бы в школу. Последний год, надо продержаться. Но, что делать со своей жизнью дальше, я не представлял. Знал лишь, что в той девятиэтажке с Лёхой и Денисом я был готов зависать двадцать четыре на семь, только чтобы не быть одному. Как-то быстро всё потеряло чёткость: дом, школа. Я не понимал, что вообще хочу от этой жизни. Осталось начать выть на луну. Одна учёба держала на плаву. Как дерьмо. Знать бы, куда я плыл? Однажды, собравшись по домам, мы доехали до первого этажа, и, выходя из лифта, я сделал вид, что не нашёл в кармане зажигалку. Пока закрывались двери, увозя меня наверх, по вытянувшимся лицам Дениса с Лёхой догадался, что они всё поняли: я ж единственный из них не курил. В тот день, разомлев от тепла, я заснул прямо на полу: как сидел, так и задрых. Денис, идиот, разбудил, начав пинать меня по кроссовку. Они с Лёхой уже собрались уходить. Представил, что сейчас придётся переться домой, слушать, как вода журчит за стеной в соседской мойке, как гудит холодильник – хладагенту каюк, и что полночи лежать без сна, то захотелось остаться, потому и брякнул первое, что пришло в голову, про зажигалку. Вернувшись на наш этаж, я плюхнулся точно на своё место с расчётом поймать сонный настрой. Получилось идеально – меня снова вырубило. Проснулся оттого, что рядом щёлкнула замком дверь. Сначала я ломанулся к лифту, но его ждать сдохнешь, и я просочился на лестницу. Мимо прошлёпал тот вечно насупленный парень. И что ему дома не сиделось! Хорошо, что на лестнице какой-то уёбок попёр все лампочки, и меня не заметили. Пока я в темноте сливался со стеной, вдруг подумал, что теперь точно заделался бомжем: от одежды начало попахивать, вместо дома отираюсь по подъездам и лестницам. Где-то за рёбрами заскреблось, потяжелело. Отец бы прыгал до потолка, узнав, что сын наконец понял, как может быть стыдно – до нытья под ложечкой, до горящего лица. Следующим вечером выдумывать про забытую зажигалку не стал – дошёл с пацанами до своего дома, выждал и вернулся. Чтобы больше не встречаться на этаже с парнем, любителем пошляться по ночам, поднялся на лифте выше. Но ничего не вышло: я не успел прикрыть глаза, как меня прогнала бешеная тётка. Решил посидеть этажом ниже. На третий день бухой мужик в майке, выпершись выбрасывать мусор, обозвал меня грязной скотиной и чуть не избил. Не-е, мужик, ты попутал, я никому не нужная больная на всю голову подзаборная шавка. Мне всё доступно объяснили раньше тебя. В конце концов, я смирился и стал уходить домой вместе со всеми. *** Я открыл глаза. Не проснулся, а именно открыл глаза. Голова болела, но была такой ясной, будто и не спал вовсе. Я поморщился, вспоминая, есть ли в доме что-то от головы. Давненько такого не случалось: бессонные ночи, таблетки... Я сел на кровати, опустил ноги на прохладный пол. Хорошо, что заселившись в квартиру, я сразу убрал коврики, набросанные Фифой в художественном беспорядке повсюду. Мне не нравилось ощущать под ногами шерстяную махру, да и порядок наводился проще и быстрее. Покопавшись на кухне в металлической коробке из-под шведского печенья, я нашёл анальгин. Запил таблетку ледяной водой и передёрнулся от холода, прокатившегося по горлу, груди и остановившегося в животе. Голова же наоборот, бурлила кипятком от непереваренных мыслей. Этот самый Кирилл стал первым за последние четыре года, кто понял, что на меня можно так смотреть и что я пойму этот взгляд, что смогу ответить на него. Значит, теперь опять?.. Я заметался по кухне: стакан с водой, барная стойка, цветок на окне. Я не хочу снова! И что, твою мать, изменилось, что я такого сделал или не сделал, что теперь меня можно было считывать? Все четыре года я контролировал всё настолько хорошо, что даже сам начал забываться. Зачем я вообще пошёл в магазин?! Я оторвал один из цветков герани и мгновенно превратил его в месиво. Таблетка не желала действовать. Выкурить сигарету? Не хочу. Выпить? Стоит только начать. Как ещё люди отвлекаются, чтобы не думать? Наскоро одевшись, я рванул из квартиры: говорят, смена обстановки помогает. Распахнув дверь, я увидел Цветного. Одного. Что он забыл здесь в выходной и почему пришёл один? – Почему ты... – Я запнулся, не зная, чем закончить и вытаращился на него, так и не закрыв рот. Какое мне, собственно, дело, зачем я вообще заговорил? Он привычно сидел на своём месте с натянутым на лоб капюшоном, и ему пришлось задрать голову, чтобы видеть меня. Ситуация раздражала. Чего я вообще полез к нему? Контроль летел к чёрту и вместе с ним вся моя выстроенная жизнь. И сейчас я стою, как какой-то укурыш: и сказать не знаю что, и уходить не ухожу. Этот тоже хорош, вылупился и молчит. Уже не боль – ярость плескалась в голове. – Всё-всё, ушёл, – буркнул Цветной, встал с пола и, засунув руки в карманы, вразвалочку прошествовал к лифту. Я продолжал пялиться на то место, где он сидел. Хлопнула дверь чёрной лестницы – Цветной не стал ждать лифта. Он почти сразу приехал, и я, очнувшись, в три прыжка преодолел расстояние до кабины, впрыгнул в неё и нажал кнопку первого этажа. Мне нельзя думать. Мне запрещено сейчас думать. Я всё равно ничего не придумаю. В кинотеатре торгового центра, протягивая деньги улыбающейся девушке на кассе, я забегал глазами по маленьким телевизорам-табло с названиями фильмов над её головой. – Выбрали? – Один, в третий зал, пожалуйста. Девушка сменила рабочую улыбку на неоплачиваемое удивление. – Как в зал? – Билет на 12.10, на 15.00 и на... В общем... Кудрявые тёмные волосы, курносый нос, сильно накрашенные глаза, на щеке тщательно замазанный и оттого ещё более заметный прыщик, блестящие ярким цветом губы. Миленькая вполне, но не для меня сегодняшнего. – Вам по билету на три сеанса подряд, начиная с двенадцати в третий зал. – Девушка улыбнулась. – Правильно? – Да. – Плевать, что она там подумает, плевать, что, судя по всему, она жалеет меня. Я внезапно оказался глух к любому внешнему раздражителю, к любым чужим эмоциям. Кроме своих. Получив билеты и по-смешному понимающий взгляд, я купил себе назло огромное ведро попкорна. На первое у меня – боевик, на второе – комедия, а на третье... Название третьего фильма не поместилось на билете. Не всё ли равно? Первый фильм я послушно смотрел, на втором спал, вздрагивая и просыпаясь от приступов смеха в зале. Какой он, оказывается, смешной. Третий фильм я тоже смотрел. Вроде бы. Кто-то куда-то ехал, кто-то с кем-то разговаривал, какая-то женщина выстрелила в мужика с квадратным лицом. Я сидел, фиксируя события, не понимая сути. Ближе к концу, после особенно громкой реплики квадратнолицего, я встал, поддал ногой стоящее на полу ведро с кукурузой и вышел из зала. На месте девушки-кассира сидел молодой парень. На сегодня хватит! Дома я сделал бутерброд, налил воды и сел на диван, аккуратно поставив стакан у своих ног. Джинсы всё-таки были малы, к тому же телефон натягивал карман, и они жали ещё больше. А может, просто вросли в меня за столько часов сидения? Закусив бутерброд зубами, я встал и расстегнул пуговицу на поясе, вжикнул молнией. Вытянул телефон и бросил на диван – так сидеть гора-а-аздо легче. Телевизор включать не хотелось – насмотрелся за сегодня на экран. Я поёрзал, стараясь найти место на заднице, ещё не отсиженное за время, проведённое в кинотетаре, но это было невозможно. Наклонившись за водой, я услышал ритмичный шелестящий звук, словно бы кто-то лежал под диваном и громко дышал. Я замер, но шум не исчез, к нему добавились… шаги? Я распрямился и прислушался: действительно шаркающие шаги и дыхание. Хоть я и определил всё, что слышал, но всё равно звуки казались странными, ненатуральными. Я напряг слух и приподнявшись, вытянул из-под себя телефон. Звуки шли из него. Даже экран что-то показывал: дёргающееся белое пятно на сумрачных широких полосах, двигающихся поперёк изображения. Я попытался сосредоточиться на видео – изображение сильно дёргалось. Это же мой спуск по лестнице, когда я светил себе вспышкой. Облегчённо откинувшись на спинку дивана, я выдохнул. Надо же так испугаться: ну видео на телефоне и что?! Я усмехнулся, что у меня не слишком получилось: бутерброд я всё ещё зажимал зубами. Закончив есть, в ванную я не пошёл: слишком устал за сегодня. Только стакан отнёс на кухню.