Начиная с лестничной клетки

В выходной мы не собирались, у всех какие-нибудь дела. У всех, кроме меня. Теперь. Сдохли желания, а с ними сами собой отвалились и дела. Тянуло на наш этаж. Кто бы сказал, что грязный пол в чужом доме у воняющего мусоропровода станет мне милее родной кровати! Зачем я сижу здесь? Я жалок. Стыд уже привычно разъедал желудок – я никому не нужен. Стадию «бомжара» я быстро проскочил, больше не волновало. А то, что один, вгрызалось, жгло, обещало перейти в хрон. Дима... После того как отец нас застукал, мы перестали общаться. Иногда я видел Диму, возвращаясь из школы, но он отворачивался, замечая, что смотрю в его сторону. Зачем мы встречались, зачем я приходил к нему? Хотел, чтобы он меня тискал, точно девку, зажав в углу гаража? Как задница, оказывается, примерзает к полу. Если долго сидеть. Одному. Дима лез ко мне со скуки, а я... В один из дней как-то особенно было хуёво. Насела классуха с грёбаным конкурсом талантов, даже к директору потащила, чтобы тот дал вдохновляющего пинка. Пока шёл домой, на правой коленке прорвались по старому залому джинсы. Блядь, всегда так рвутся! Но больше бесило, что Колесов вдруг вспомнил о моём существовании и своей стухшей ещё в прошлом году ненависти ко мне. Значит, придётся опять драться, значит, опять будут тягать отца в школу, что никак не улыбается. И вот после всего я столкнулся с Димой, заходящим в наш дом, хотя он жил в соседнем. Пока ехали в лифте, он сказал какую-то ерунду, ненужную, но приятную. Помнилось долго. После этого я стал вроде случайно проходить мимо, когда видел открытый гараж, и Диму рядом с байком. Постепенно начал останавливаться около, не ограничиваясь кивком. Мы почти не разговаривали: он копался в мотоцикле, а я смотрел. В очередной раз, когда я встал с изоляционной катушки, служившей мне стулом – пора было чапать домой, Дима бросил очередную железку на земляной пол гаража и схватил меня за руку. Он сидел прямо на земле, и я возвышался над ним тупым фонарным столбом, с вытаращенными глазами и открытым ртом. Дима ни секунды не впечатлённый, спокойно смотрел снизу и поглаживал мою ладонь большим пальцем. Чтобы не видеть, как он смотрит, я закрыл глаза. Слёзы откуда-то собирались под веками. Хотелось сбежать, чтобы не начать позорно шмыгать носом. Но и остаться тоже хотелось: сесть рядом и... Но я выбрал уйти. Когда я пришёл в следующий раз – не мог не прийти, – он больше не дотрагивался до меня. Школа, как положено к концу мая, заворачивала гайки контрольными и всякими разными срезами. Стих читать пришлось. Цоя, «Дерево». Комиссия покивала с покерфейсами и скинула мне с барского плеча третье место. Больно надо! С Колесом сходились дважды, по старинке, как в седьмом, на стадионе, около баскетбольного кольца. Но то ли ненависть его протухла окончательно, то ли я перестал бояться и с большим азартом кидал мячик в кольцо, пока ждал Колесова, всё снова заглохло. Дима где-то пропадал со своим мотоциклом. Я всё так же заходил к нему, когда видел открытые двери, но это случалось всё реже. Я никогда не спрашивал, чем он занимается, сколько ему лет. Дима был взрослым, а значит, скорее всего, давно работал. Когда мне удавалось застать его, мы так же не разговаривали, я просто приходил и сидел около. Иногда он вдруг задавал быстрые вопросы: учёба, семья. Я отвечал, но коротко, чисто из вежливости. Как-то Дима завёл разговор о своей последней поездке с такими же, как он, шизиками-байкерами. Говорил длинно, долго. Про жару, про дорогу, про свободу... Куча прозвищ, в которых я сразу запутался, названия моторов, масла какие-то, что-то про скорость и технические приблуды. Смеясь, рассказал про пьянку в мотеле, чуть не закончившуюся в обезьяннике. Из всего, придя вечером домой, я запомнил только, что гоняли они в Питер. В конце августа, устав ждать Диму из очередной поездки и наконец увидев открытый гараж, я сам подошёл и взял его за руку. Вся в масле, грязная, горячая. Дима высвободил руку, выудил из кучи тряпья ту, что почище, и, возя ею по ладоням, вперился в меня взглядом. Я ждал, он тоже ждал. Когда я уже проклял и свою дурость, и его тупость, он, бросив тряпку, потянул меня за собой в невидную с улицы часть гаража. Сердце бешено стучало, язык присох к нёбу. Дима, легко вздёрнув меня вверх, усадил на верстак перед собой. Раздвинул мои колени, притёрся, и сразу воздух сделался таким густым, что перестал пролезать в лёгкие. Я видел только его лицо: нос с пятном от масла, карие глаза, небритые серые щёки, обветренные губы. Ничего не происходило, Дима всё так же держал меня за пояс джинсов, за который дёрнул, подсаживая. Я больше не мог видеть его так близко и опустил голову. Голова кружилась, тело было словно верёвочное. Он рывком поднял мой подбородок и больно впился в губы, языком толкнулся в зубы раз, другой. Расцепить их я не мог, точно заклинило. И Дима смешно, словно щенок, полизал мой намертво сжатый рот, погладил по щеке и... Я не умел, но, кажется, мы целовались. И мне нравилось, но ровно до того момента, как с улицы донесся рокот подъехавшего мотоцикла. – Дымный, ты здесь? Выходи, подлый трус! – заржал кто-то невидимый, перекрывая грохот мотора. Дима легко толкнул меня в грудь и вышел из гаража. Я сидел на верстаке и трогал рукой губы. Значит, нельзя, чтобы нас видели. Мы не стали встречаться чаще. Я заходил к нему вечером, ждал, когда он закончит возиться с байком. После Дима сажал меня на верстак, трогал, пощипывал, катая кожу между пальцами, и целовал. Я отвечал, как умел. Переодеваясь перед зеркалом, я иногда замечал синие отметины на груди, животе и даже шее. Толстовка закрывала всё отлично. Однажды, когда мы целовались особенно долго и, казалось, что на теле не осталось ни единого места, которое он не помял, Дима неожиданно рванул ремень на моих джинсах, да так, что я чуть не слетел с верстака. До этого дело у нас никогда не доходило. Я перехватил его руку, он послушался, притормозил, горячо дыша мне в щёку. Выждав, высвободился и провёл вверх-вниз по ширинке. В ноги словно выстрелило сладким жаром. Поняв всё, Дима улыбнулся и положил мою руку себе на ширинку. Я чувствовал ладонью приличный бугор. Сильно, почти до боли сдавив мой член, Дима улыбнулся шире и вдруг подмигнул, подмигнул так, словно... У меня внутри что-то дёрнулось: будто открылся сток в ванне, и всё возбуждение мигом вытянуло вон. Я чуть не кулаком толкнул Диму в живот и спрыгнул с верстака. Он хмыкнул и отступил. – Ты уверен? Так в школе старшаки разговаривают с мелкими: снисходительно, сквозь зубы. Я сам так делаю. Да пошёл он! Отойдя в угол, я принялся застёгивать ремень, каждый раз промазывая мимо дырки. – Уверен? – Дима подошёл сзади, обхватил руками, мешая. – Не знаю. – Я шагнул вперёд, чтобы освободиться. Из гаража я уходил, так и не решившись посмотреть Диме в лицо. А потом внезапно случился диван в моей комнате. Хорошо, что отец не успел разглядеть, с кем я мял покрывало. Сомневаюсь, что тогда всё закончилось бы так, как закончилось. «Папик» и «совращение» – только это приходило в голову. Я на шестнадцать-то не тянул, несмотря на приближающиеся восемнадцать. А загорелый до черноты Дима, высокий и жилистый, иногда выглядел немногим моложе моего отца. Дима, как я понял, обосрался знатно, потому что попросту забыл о моём существовании. Проблемы не нужны никому. Сон не шёл, как я ни старался. Рядом со мной открылась дверь, но убегать, как в прошлый раз, не стал – ни сил, ни желания не было. Те же и там же: высокий, просто огромный, когда сидишь, парень возвышался надо мной, давил. Голубая куртка, явно дорогие джинсы. Первый раз за всё время, что мы торчим здесь, я услышал его голос – сиплый, недовольный. Судя по лицу, он был просто в бешенстве. Нужен ты мне больно со своим этажом! Выйдя на улицу, думал двинуть домой и что-то сделать на понедельник. Но совесть спала, убаюканная четвёркой по недавно написанному пробнику по математике. В кармане денег оставалось мало – как я ни старался экономить, заначка подходила к концу. Но жрать хотелось так сильно, что, плюнув на всё, я купил дешёвую булку и пол-литровый пакет сока. Во дворе соседнего дома, на сломанной лавочке, я умял свой обед и, развалившись, грелся под остатками осеннего солнца. *** Первое, что пришло в голову, когда я проснулся, – сходить на работу. Чем ещё себя занять, чтобы не думать, непонятно. Опять кино – не выдержу, и денег жаль. В конце концов, есть другие способы. Позавтракав запаренными овсяными хлопьями, я сел в «приёмке» на приятно скрипнувшую кожу. Щёлкнул пультом и, откинув голову на спинку, закрыл глаза. Сейчас подействует диван, надо только подождать. А пока я переключал каналы: новости, спорт, новости, фильм, тигры, фильм, интернет-магазин. Мелькание картинок, обрывки фраз, мой диван постепенно вводили меня в привычное отрешённое состояние. Я завис. И ладно, пусть идёт как идёт. Я же не собираюсь ни с кем встречаться. У меня нет парня и не предвидится. Ну посмотрел этот Кирилл, и что? Я всё контролирую, как и всегда. Если держать желания в узде, то всё будет хорошо, как и было до похода в тот чёртов магазин. Контроль и выдержка – это главное! Я вновь переключил канал: в мусорном баке нашли новорождённого ребёнка. Как можно выбросить живого человека? Вонь, крысы шастают, коты, насекомые какие-нибудь наверняка, а он один. Каким чудовищем надо быть, чтобы так поступить? Я на такое не способен. Где-то там были тигры, на Animal Planet, кажется. Тигры со своими детёнышами так не поступят. Сожрут, возможно, но не бросят на съедение шакалам. А я, на что я способен? Подлость, предательство или... поступок? Настоящий, чтобы дух захватило. Я снова откинулся на спинку. Ни на что я не гожусь, слабак! Так и не смог изменить себя. Двадцать шесть лет, и что я имею? Вон у тигра: привычки, охота, среда обитания. Среда, четверг, пятница... Какие у меня привычки, на кого мне положено охотиться. Я огляделся: за окном стемнело. Когда успел заснуть? Разминая застывшую шею, побрёл к холодильнику – пить. Жажда была такая, что я опустошил приличную часть бутылки безо всяких стаканов и не закрывая дверцы. Получается, смелость и правда не моё. Студентом, я попросту струсил. Испугался, когда понял, что засасывает: я привязывался к Сашке всё сильнее и сильнее. Он одними глазами сводил с ума. Как он смотрел, когда мы целовались, как замирало сердце, как болело, когда он уходил. И как потом оно вибрировало в горле, когда на следующий день, входя в аудиторию, я видел его в первом ряду. Едва ли не на ощупь пробирался на своё место. Мимо его глаз, мимо него. В институте я боялся лишний раз повернуть голову в его сторону – вдруг поймут про нас, про меня? Старался не смотреть и не мог не смотреть. А когда представлял его глаза, близко-близко, когда буду целовать его, то срывался в туалет и плескал в лицо холодной водой из-под крана. Вечером он приходил без звонка и договорённостей, и я сходил с ума. Кончая, он вскрикивал и тотчас, вывернувшись из-под меня, ложился рядом и прижимался всем телом. И я дослушивал, впитывал собой его затихающее удовольствие. После мы долго лежали: разговаривали или молчали, иногда засыпали. Благо родители появлялись дома только поздним вечером. С ним я падал в пропасть. Я это знал. Просто смотрел на него, и весь мой контроль летел к чёрту. Так нельзя, это слишком – настолько зависеть от чужого человека. Любая зависимость – это конец. И я заставил себя всё прекратить, смог вернуть холодную голову и самого себя. Правильного. Я умер, чтобы выстроить всё снова. Это была правильная жизнь. И насколько меня хватило, на четыре года? Я тряпка! Бухнув бутылкой о дверцу, закрыл холодильник. Я ни на что не годен, даже этих сопляков не могу прогнать с этажа. Боюсь? Их?! Проверив, есть ли на мне шорты, я рванул к двери. Сейчас! Крутанув замок, я распахнул свою дверь, потом рванул со всей силы на себя общую. Цветной, снова тут. Аж подскочил на ноги. Конечно, я устроил такой грохот. Он даже не успел до конца распрямиться, застыл, прижавшись спиной к стене. Капюшон сполз, закрыв часть лица. – Ты! Чтобы вы больше!.. – Слова застряли у меня в горле. Я думал, что слова найдутся сами, что хватит одной решимости, но просчитался. Цветной замер, не мигая, смотрел синим глазом. Двигался только его язык, облизывающий сухие бледные губы. Невысокий, заломленная капюшоном чёлка, один рукав толстовки задран, он стоял, распластавшись по стене и сжав кулак. Руки – палочки. У меня снова пересохло в горле. Вернувшись в квартиру, я плеснул полный стакан воды, пролив часть на пол. Поднёс ко рту, но, не отпив, пошёл назад. Вышел на лестничную клетку и, затормозив прямо перед парнем, протянул стакан. Он стоял всё так же: ошалело смотрел на меня и не замечал протянутой руки. Я шагнул ближе и ткнул стаканом ему в грудь. Цветного била мелкая дрожь. Похоже испугался. – Пить хочешь? – вышло хрипло и отчего-то просительно жалко. Совсем не так, как я собирался разговаривать с ними. С ним. Цветной перевёл взгляд на стакан, зависнув теперь на нём. Я опять сделал то же движение стаканом. Парень взял его дрожащей рукой. Он будто ждал нападения, и то, что я принёс ему воду, не имело никакого значения. Я отступил назад – мелкий придурок, сожру я тебя, что ли? В квартире я плюхнулся на диван. Мысли шарахались по голове, отскакивая от черепа и друг от друга, как бильярдные шары, – я не мог ни на чём сосредоточиться. Моя рука, та, что держала стакан, до сих пор чувствовала жёсткость тела Цветного. Даже плотная ткань толстовки не сделала его мягче: казалось, парень состоял сплошь из одних костей. Наверное, нормально есть – вредная для подростка привычка. Чтобы переключиться, взял телефон и стал бездумно листать приложения. Открыл галерею. Принялся удалять фотки ста разных ракурсов цеха, в котором мы работали. Когда успел столько нащёлкать? Набрёл на то самое видео с лестницы. Создавалось ощущение, что смотрю демоверсию компьютерной бродилки: бесконечное хождение по мрачным комнатам, лабиринтам коридоров, шатким лестницам с монстрами, поджидающими за каждым углом. Вот мои ноги, спускающиеся по ступеням, вот луч телефона, подпрыгнув, выхватил кусок гнутых перил... Экран бы побольше, будет полное погружение. Вдруг в дальнем углу почудился какой-то силуэт: я как раз сворачивал на очередной площадке. Я чуть не выронил телефон. Зомби? Чувство, что меня поместили в игру, стало реальным. Я вернулся на начало записи, дошёл до нужного места. Точно, в углу на площадке между этажами скрючился Цветной, тот, что сейчас торчал под моей дверью. Я видел его какую-то секунду, неясно, расплывчато, но по дежурно сгорбленной позе и капюшону сразу узнал. Ночью-то он что здесь делает? Идти некуда или он живёт в нашем доме? Я идиот – напустился на него. Я быстрым шагом вышел из квартиры. Цветного не было. Пустой стакан стоял на полу.