Начиная с лестничной клетки

Решив, что когда-нибудь потом возьму свои отгулы, в понедельник я вышел на работу. И сразу стало легче – перестал загоняться. Шеф мне обрадовался – тут же выдал ТЗ для сайта. Сайт сторонний, мелкая типографская фирмочка, никакого отношения к нам не имеющая. Может, кто из друзей-знакомых шефа попросил, не мое дело – платят и ладно. В обед в кафешке от ребят узнал, что во время репетиционного форс-мажора на резиновой фабрике что-то пошло не так. Но претензии были не к нашей работе, а к загадочным мужикам, видать, перемудрившим в подвале. К концу дня новых подробностей не появилось, но раз к начальству не дёрнули, значит, правда косяк чужой. Вечером, выходя из лифта, я услышал знакомые голоса. Вся компания в сборе, даже Светик восседала на коленках у Белого. Он горячо шептал ей в ухо, обняв за плечи и завалив на себя. Светик ёжилась и хихикала. Лишь бы ржать! Несмотря на вечер, мне хотелось съесть тарелку первого. Куриный бульон я сварил вчера, оставалось только кинуть вермишель. Пока занимался супом, вдруг понял, почему давно не видел эту троицу и почему решил, что они ушли с этажа. Две последние недели я приходил слишком поздно, а к тому времени незваные гости уже расходились по домам. Поторопился я обрадоваться. Вместо супа вышла каша. Задумался так, что насыпал вермишели больше, чем нужно. Я проследил, чтобы мне в тарелку попало больше бульона – заново готовить или как-то исправлять, что получилось, желания не было. После еды я, как положено, выпил стакан воды, помыл посуду, убрал в холодильник остаток теперь уже точно куриной каши – всю жидкость, что была, я выцедил. В «приёмке» включил компьютер. На мне висело ещё два заказа, к которым я так и не приступал. *** Я пил чай, когда припёрся отец. Чёрт! Не раздевшись, он прошёл на кухню и сел напротив. Я принципиально смотрел ему в лицо, он же пялился только на мою кружку: я и покрутил её в руках, и поднёс ко рту... Наконец соблаговолил увидеть меня. Скривился, покачал головой. Не нравится?! Я – бомж! Из жратвы один чай, воняю. Что на это скажешь? Вот бы его разорвало от злости. Ошмётки по всей кухне! – Думаешь, что сломаешь меня и всё будет по-твоему? – Не выдержал я. Это было моё самое длинное предложение с того дня, как он здесь же, на кухне, имел мой мозг. – Никуда не денешься, придётся. – Спокойный как танк. Бесит! – Значит, ты моргнёшь, а я плясать должен? – Ты запутался, ты ещё ничего не знаешь о жизни. Когда станешь постарше, то поймёшь... – Он смотрел в окно. Говорил и пялился в это грёбаное окно. – Значит, теперь ты разговариваешь со мной?! – Я толкнул его ногой под столом. – Снизошёл? – Послушай... – Он всё-таки повернулся. – Я не буду тебя слушать! Буду жить так, как хочу! – Руки тряслись, как у паралитика. Хорошо, что я додумался убрать их под стол. – Живи, как знаешь, но тогда ты будешь один. Совсем. Лицо такое сделал, что не знаю, как я сдержался и не запустил в его голову кружку. Прямо в морду. Я так его ненавидел, что готов был вцепиться в него зубами. – Если бы мама знала... – Заткнись! – Я метнулся к нему через стол. Он вроде только поднялся, а я уже лежал на полу. Всё вокруг, казалось, плавало в серой паутине, и её центр я никак не мог определить. Болело лицо, гудел затылок. Запаздало поднял руку, ощупал лицо: на щеке, губах – ничего. Но я хочу, чтобы кровь... чтобы везде кровь, всё равно чья! – Еду буду привозить как раньше, ешь нормально. Бабушка мне звонила, спрашивала. Бросай свои подростковые выебоны – ты не крут, ты жалок. Голодовкой ничего не докажешь. Это твоё самое тупое решение, если не считать этой мерзости. Поколеньице... Вы смешны! Пыжитесь, ножками сучите, рот разеваете, будто имеете право. Не заслужили пока! Выбрасывай, что испорчено, революционер хренов: холодильник не помойка. Или клозеты разбомбить ума хватило, а убрать за собой няньки нужны? В прихожей щёлкнул замок, а я всё лежал на полу. Больно. Блядь. Блядь! Блядь! Он ударил меня! Совсем один. Лежать на кафеле стало холодно. Я отполз к стене и сел, прислонившись к батарее. Тёплая. Хорошо, что я при отце не заплакал. Хреново. Осталось сдохнуть прямо тут. С пола я всё-таки соскоблился, и потихоньку, чтобы не растрясти голову ещё больше, спустился по лестнице, вышел на улицу, и, постояв у подъезда, попёрся на наш этаж. Лифт как-то слишком быстро рванул вверх, и я прислонился к стене, успокаивая тошноту. Не успел толком расположиться на своём обычном месте, как вылетел тот парень: глаза бешеные, думал, убьёт. Обошлось. Водички припёр, придурок. Личико, наверное, моё увидел и пожалел. Стаканчик чистенький – вода аж хрустальная. Не пропадать же добру. *** Шеф пригласил нашу бригаду: меня, Саньку, Юрку и Стромыко – к себе в кабинет. Просил снова поработать на галошном заводе, но народ затаился: переминался с ноги на ногу, переглядывался и молчал. Смешно, будто до сих пор в школе учимся и нас к доске вызвали отчитывать. Последнее время у меня всё как-то разладилось, мысли разные мучают. И ходить по кругу, думая об одном и том же, сил не осталось. Надо переключиться, чем-то забить голову, занять себя. Так почему не согласиться? Начальство плохого не посоветует, и, толкнув плечом Саньку, я кивнул шефу. – Дмитрий! – обрадовался он. – Дома скука смертная. Развеюсь. – А остальные? Народ вместо ответа покосился на меня, а Санька, не глядя, ткнул локтем под рёбра. – Ребятки, нам нужен этот заказ. И сроки, как обычно – вчера. Административный корпус мы сдали «на отлично», на очереди – производственный цех. Как по мне, так слишком многого хотят при минимуме вложений, но заказ есть заказ. Выйдя из кабинета первым, я застопорил всех в узком коридоре, уперев руку в стену. – Подписал я вас? Можно вернуться и отыграть назад. – И что скажем? «Простите дяденька, мы передумали, увольте нас, пожалуйста»? – прогнусавил Юрка. Никогда не смолчит, юморист хренов. – Мне в последнее время херово настолько, что куда угодно свалил бы из дома, – оправдывался я. – Чего уж! – Стромыкин столкнул мою руку и прошёл дальше по коридору. – Не сдохнем. С нами хоть как с людьми – спрашивают. Я когда в Сбере работал, там на хотелки персонала кладут большой с прибором. Курить пошли. – Ла-адно, – зевнула Санька, – дело сделано, назад не отмотаешь. Главное, чтобы денег заплатил и отгулы не зажал. На улице темень – осенью это быстро. Ледяной ветер сразу объяснил, что тонкую куртку пора сменить на тёплую. Ведь ещё как минимум неделю я буду приходить с работы, когда градусник успеет опуститься ниже нуля. Каторга, я снова подписался на тебя. Нет, каторга ждала дома: пристальное разглядывание себя измотало за последние дни хуже любой работы. Цветной сидел не на своём обычном месте, а перегораживая путь, навалился спиной на дверь. Увидев меня, опустил голову и даже попытки не сделал подвинуться. И что это значит? Я опустился на корточки прямо перед ним. Он дёрнулся и отвернул голову, натягивая капюшон ниже. Я поднялся и начал открывать замок. Ключи звенели над головой Цветного, но единственное, что он сделал – напряг спину, чтобы не завалиться назад, когда дверь откроется. Спасибо и на этом. – Есть будешь? – вдруг вырвалось у меня. Сам оторопел от того, что сказал, даже руки повлажнели – звать не пойми кого к себе домой. Ну, сидит почти с год на моей лестничной клетке, и что? Может, он наркоман и сейчас ждёт приход? Что я вообще про него знаю? Непонятно зачем я снова закрыл замок и опять присел перед Цветным: неспроста он представление устроил. Я протянул руку и стащил с него капюшон. Толстовка была настолько несвежая, засаленная на запястьях, что уже просто хотелось убрать замызганную ткань с головы, не до проникновения в душу. Лицо припухшее, в красных пятнах. Плакал. Цветной завозился и, опершись на руки, стал отползать. Джинсы, когда-то светло-голубые, теперь серые от грязи, в сотый раз протёрли собой пол. Хорош! Я всё-таки открыл дверь и, зайдя в общий коридор, позвал: – Пойдём покормлю. Ответа я не получил и не рассчитывал на него по правде. В квартире, раздевшись, пошёл в ванную – хотелось согреться. В душе я провёл много времени: сначала просто стоял, постепенно пропитываясь со всех сторон горячей водой, потом, не торопясь, мыл голову, намазал на волосы маску... После душа надев шорты и накинув полотенце на плечи, вышел из квартиры. Цветной до стены так и не дополз, сидел там же, сгорбившись, – я не захлопнул за собой дверь и опереться ему было не на что. – Пойдём. – Рассусоливать и подбирать слова я не собирался – стоять в дверях с мокрыми волосами было холодно, я снова начал замерзать. – Пошли? – Сделав последнюю попытку, я коснулся рукой его спины. Он отклонился ещё больше вперёд, уходя от контакта. Вернувшись в квартиру, я открыл холодильник, прикидывая, что съесть. Обиды на Цветного, что не оценил широту души, я не испытывал. Может, он есть не хочет?.. В коридоре щёлкнул замок. Пришёл, значит. Надо на двоих что-то соображать. Дверца холодильника загораживала мне обзор, но, судя по звукам, Цветной отирался недалеко. Накормить доходягу – а я ещё помнил, как ткнулся в его кости, когда протягивал ему стакан, не разговаривать, не разглядывать и адьё. Сейчас ему, да и мне, чтобы согреться, нужно горячее и жидкое. Вчерашний суп пойдёт. Добавить бульона и каша станет нормальным первым блюдом. Я взял ковшик с полки и закрыл дверцу. Цветной стоял в дверях кухни, тщательно демонстрируя независимость расслабленной позой. На голове опять капюшон. Дался он ему! Кроссовки, немытые, наверное, со дня покупки... Прям так в них и зашёл. Скажешь снять обувь, а у него носки дырявые или, ещё хуже, вонючие. – Суп. Куриный. Ешь? – Я не... Спасибо. Нам двоим не хватило бы того, что со вчера осталось в ковшике – пришлось поставить в микроволновку для себя чашку с бульоном. Я махнул ему рукой, приглашая. Цветной действительно школьник, не старше, теперь видно: по голосу, по манере держаться, по тому, как вразвалочку важно, но всё равно стесняясь, он сделал несколько шагов вперёд. – Руки мой. Цветной пропал надолго. Сначала я даже подумал, что он ушёл совсем, но, прислушавшись, различил шум воды в ванной. Захотелось проверить, чем он там занимается, но не будешь же вот так врываться. Когда Цветной наконец вернулся, я всё уже расставил на барной стойке: плетёнка с чёрным и белым хлебом, тарелка с супом для него и чашка бульона для меня, два бокала с водой, столовые приборы, салфетки. Ещё я порезал пару огурцов и помидор. Притормозив в дверях, Цветной подошёл к стойке и неуклюже заполз на высокий стул. Когда он уселся, я понял, что сглупил, так расставив посуду: мы едва не упирались друг в друга головами. Я дёрнул плечами, скидывая влажное полотенце и, подхватив его, положил на соседний стул. Идти за футболкой поленился, решив, что раз в жизни можно поесть и так. Цветной, низко нагнувшись, расправлялся со своей порцией. Ел он, к моему удивлению, неторопливо, не хлюпал. Не взял ни хлеба, ни овощей. Его капюшон раздражал. Во-первых, есть за одним столом с чучелом без лица было неприятно, а во-вторых, мне чудился мерзкий запах, исходивший от его кофты. Я снова стянул с него капюшон. Цветной замер, потом наклонился над своей тарелкой ещё ниже, чуть не воткнувшись в неё носом, и продолжил есть. Тёмные волосы свесились по обеим сторонам лица. Я пил бульон и смотрел на его макушку, на синие пряди – голова была чистой. Цветной всё съел – звякнула о стойку ложка, дотронулся до своего бокала с водой и убрал руку. Я злился на себя за этот долбаный приступ доброты. Теперь что делать, не чаю же предлагать? – Мне надо работать, а ты... Резко встав с места, Цветной скрылся в коридоре. Хлопнула входная дверь. – …чай, если хочешь... – договорил я в пустоту. За компьютер я не сел, а сразу пошёл в спальню и лёг. Вроде бы сделал доброе дело, а почему-то чувствовал себя дерьмом. Сегодня я работать не мог: голова – чужая, в ушах – вата. Спал всего несколько часов – забылся под утро. И сейчас из последних сил пытался сосредоточиться, не обращая внимание на пульсирующие красные точки перед глазами. Умники с фабрики хотят на четверть увеличить процент выпуска заготовок в смену и, ясное дело, с минимальными затратами. Вынь да выложь. Инженер местный – весь в мыле, судя по виду, последний раз спал месяц назад. Зачем мы здесь, если они вопрос с оборудованием ещё толком не решили? Линия эта поточная... Сплошной непрофессионализм! – Всё, иди домой. – Санька взял меня за плечо. – Я нормально. – Считай, что выгоняю. Тут трупы не нужны. – Я не выспался. Нормально всё. – Дим, ты, конечно, скотина последняя: по твоей милости здесь корячимся, но сейчас – пошёл вон. Не хватало тебе свалиться на конвейерную ленту. Сегодня-завтра прикрою, дальше – сам. Санька вложил мне в руки куртку и вытолкал из цеха. На часах только три, а в голове одна мысль – спать. Даже есть не буду. Болело всё: голова, спина, почему-то ноги. Они уже сидели: Чёрный, Белый и Цветной. Чёрный и Белый лениво перебрасывались пачкой сигарет. На отшибе, всё в той же позе – в капюшоне, низко наклонив голову сидел Цветной. Словно бы не с ними, словно по ошибке забрёл сюда и сел. – А Танька что? – Съела, как миленькая! Не будет в следующий раз выёбываться! Чёрный и Белый засмеялись. Я тоже так говорил когда-то, все так говорили, даже если думали по-другому. Иначе в школе не выжить, не стать своим. Я зашёл в квартиру. Спать. Раздевался, скидывая одежду на ходу. Хорошо, что затопили, – тепло. За окном – темно. Попробовал сесть, но тело плохо слушалось и гудело, словно во мне поселился пчелиный рой. «Сейчас встану», – пообещал я себе. Но не встал. Зато, словно восполняя вчерашний простой, проснулись мысли и закололи иглами мозг. Почему у меня не так, как у всех? Я же не хотел, не думал даже! Когда учился в школе, к девчонкам не тянуло. Чужие смачные откровения, как и игры в гляделки с двумя признанными красотками класса мне казались неинтересными. Чем я тогда объяснял такое равнодушие хотя бы самому себе – ничего не помню. Был занят, уставал? Секции, кружки и уроки до седьмого пота? Или болел много и сидел дома? Тем временем одноклассники точно сошли с ума: находили себе подружек, некоторые сразу двоих, гуляли после школы, вместо школы, целовались, лапали за задницу прямо при всех, особо смелые и удачливые даже перепихнуться успели к девятому классу и, конечно, растрепать направо-налево. С именами и подробностями. Половина, уверен, врали из зависти к другой половине счастливчиков. В конце концов и я попробовал: одноклассница Алёна – скромная, серая, на таких обычно никто не смотрит, не на что. Мы вместе готовили доклад по химии. «За столом неудобно, спина болит от твоего стула». Она вся изнылась и перебралась в итоге на кровать. Где в итоге недвусмысленно прижалась ко мне. Весь процесс занял немного времени – первый опыт для нас обоих. После Алёна в момент испарилась, не забыв, впрочем, свои конспекты и распечатки. Я еле-еле успел отстирать до прихода родителей пятно крови с покрывала. Понравилось, не понравилось… Я про себя-то ничего не понял, а уж про Алёну и не думал даже. Но больше ничего между нами не было – она делала вид, что едва знает меня. Зато я смог почувствовать себя таким, как все. Мне понравилось это чувство, оно было правильным А потом уже в институте я натурально завис, когда он просто прошёл мимо моей парты, чтобы сесть на свободное место. Перевёлся к нам откуда-то. Я реально открыл рот. Вот тогда я всё понял про себя, сразу. Мы начали встречаться, но я всё равно не смог. Мне надо было, чтобы правильно, чтобы как у всех! И я постарался. Он не понимал – уговаривал, просил, а потом куда-то исчез из института. Наверное, опять перевёлся, я не стал узнавать. И с тех самых пор только девушки. Сначала я вёл им счёт, записывая в представительском блокноте, который притащил с заумной конференции времён вуза, потом начал оценивать – напротив имён ставил точки. И хоть дома у меня никто не бывал, я всё равно не мог не шифроваться. Одна точка – годится на крайний случай. Две – нормально, получил удовольствие. Три – женюсь. Если такую найду. Три точки я не поставил никому. По очереди встречался с двумя, которые нормально. Почему они соглашались на такие отношения, почему не тянули в загс или хотя бы не настаивали на более частых встречах? Чудеса в постели я не демонстрировал, дорогие подарки не делал, не слушал их открыв рот. Женщины – странные, нелогичные создания. Сколько сейчас, одиннадцать? С кровати я наконец встал, но как-то резко – перед глазами потемнело. Ещё и шатало, наверное, от голода. Пришлось пойти на кухню и протолкнуть в себя совершенно безвкусный кусок сыра. Глотать на сухую не получалось – пришлось запивать. Тошноту сглатывал вместе с сыром. Вчера Цветной, наверное, обиделся на меня. Сначала я его позвал, а потом, получается, выгнал. Сходить посмотреть, сидит ли он на этаже? Не обращая внимания на слабость, я нацепил футболку и домашние штаны. В коридоре сделал привал – присел на тумбочку с телефоном: ноги дрожали. Что вообще происходит в последние дни у меня на площадке? Почему Цветной сидит чуть не до ночи? Чёрный и Белый уходят, а он остаётся. Почему держится особняком, в разговорах не участвует, одежда грязная? Я привык видеть его в безразмерных толстовках, но они всегда были разными и чистыми. Одна ярко-жёлтая чего стоила – вырви глаз! На голове у него капюшон был постоянно, но он открыто смотрел на остальных, много смеялся, откидывая голову назад и чуть не ударяясь об стену, поддевал локтем то Чёрного, то Белого, пинался, наверное, продолжая потасовку, начатую до меня. Однажды даже щекотал Светика. Белый смотрел снисходительно, значит, разрешал. А в какой-то из дней я застал их играющими: они сидели трёхлучевой звездой, упершись подошвами в подошвы и старались выдавить друг друга из круга. Увидев меня, отползли, давая пройти. Цветной, как и остальные, выглядел обычным подростком. Но сейчас он словно переселился ко мне под дверь, даже на чёрной лестнице отметился. И в ночи на горке я уверен, это он тогда сидел. Я размотал с пальца телефонный шнур и встал с тумбочки, мотнул прозрачный диск с прорезями и подошёл к входной двери. Металлическое полотно приятно холодило лоб. Цветной сидел у стены и, казалось, спал. Я как знал – насколько мог медленно поворачивал ключ, когда выходил. Я присел на корточки и тут же уселся на пятки, встав коленями на пол, – напрягаться было больно. Цветной спал, капюшон съехал с головы, на скуле расползся большой лиловый синяк с оплывшими жёлтым краями. Наклонившись ближе, я втянул носом воздух. Воняла только толстовка, от шеи, тела ничем таким не пахло. Я выдохнул, при этом забыв распрямиться, и получилось, что я дунул Цветному в распахнутый ворот, прямо на голую кожу. Он встрепенулся, открыл глаза и в ужасе уставился на меня. – Вчера у меня был заказ. Срочный. – Я подумал, что молчать в такой ситуации, когда мы чуть не столкнулись носами, ещё хуже. – Я не собирался выгонять тебя. Цветной не двигался и всё смотрел круглыми от страха глазами. Слишком синими. Линзы, наверное. Он вообще слышал меня? От кафельного пола болели колени, ноги затекли. Я пошевелился, пытаясь разогнать кровь. Цветной наконец моргнул и отмер. – Зачем вы... Зачем ты ко мне лез? – Я не собирался, случайно вышло. Твоя одежда... Как с помойки, но ты на бомжа не похож. И я... Я хотел проверить... – Придумать что-то умнее сил не было – все ушли на то, чтобы не свалиться. – Чай или поешь? – закончил я свою нелепую речь. Находиться в такой позе я больше не мог ни секунды, поэтому, неуклюже перевалившись с колен на задницу, я сел рядом с ним у стены.