Начиная с лестничной клетки

Какого хуя он здесь расселся?! Вчера выставил, а теперь чего? Да пошёл ты, козёл! Я всю ночь не спал, только отключился – и на тебе! И чё, так и будем сидеть? Почему мама ушла? Небось отец и ей условие поставил. Только она не стала пресмыкаться. Не могла же она из-за меня, потому что поняла, догадалась? Нет, я тогда во втором учился, не может быть. Лёшка с Денисом вот тоже свалили. Хотя раньше мы везде вместе. И зачем я только им на отца начал жаловаться? Хорошо, что вовремя заткнулся. А если и они всё поняли? Отец так и сказал, что я один останусь. И как тогда? Лицо болит, как кирпичом съездили. Школу пришлось пропустить – не попрусь же с таким бланшем. Так шикарно спал, так нет же, припёрся этот! О, неужели… Давай, вали отсюда. Уматывай, уматывай! Э-э, да он сейчас завалится. Вот придурок! Слепой, что ли, – еле-еле в дверь вписался. Набухался? Не, не похоже. И на нарика тоже не тянет. Ладно, пойду к нему на чай, раз зовёт. Бездомные собаки никогда не откажутся от халявной еды. И жрать охота, сил нет. В школе с утра давали овсянку и типа кофе, съел бутер с маслом – вот и вся еда. На кухне он налил две огромные кружки чая, настругал лимон в блюдце. Пока выскребал варенье из банки в вазочку, думал, оглохну. Ложки аж сияют, золотые небось. Охуеть, сервировочка! Раз так цивильно, руки, так и быть, помою. Большая у него ванная – стиралка влезла. Стены и правда как в склепе, прям с урнами. Как он здесь моется-то? Да-а-а, синяк огромный. Безнадёжно. В капюшоне вроде не видно, хотя этот всё равно его снимет. И чего он лезет всё время? Надо постричься. Хвост – отстой, буду с ним как чмо. Придётся где-то искать деньги. Ну и флаконов тут. Наверное, его бывшая девушка позабывала. Сейчас-то у него точно никого нет – каждый раз один домой приходит. На рожу – норм, а почему-то один. Видать, правильный до рвоты, а таким – то то не то, то это не это. Не любят проблем. Шампунь один, второй, маска восстанавливающая, пенка… Пенка для волос. Это что за херовина, голову брить? Туалетная вода. Смолой шибает. Я всегда ждал Новый год не из-за подарков или мандаринов. Нравилось, как пахнет ёлкой. И мама тоже любила, когда живое и настоящее. Как только ёлку устанавливали, я сразу ложился под неё и нюхал. Мама ругалась, боялась, что ёлка свалится, но я не уходил. Перед сном отковыривал смолу со ствола и нюхал в кровати, пока не засыпал. Чтобы я не пачкал смолой постель, мама стала отрезать ветку и ставить её в банке ко мне в комнату. Помыв руки, я уселся на стиралку. Вода с пальцев капала на пол. Ха! Дождь на кладбище. Никому не нужны проблемы. И я никому не нужен. На кухне я выбрал то же место, что и вчера. Купил бы себе нормальный стол, куда здесь локти девать? Я по привычке стал греться о горячую кружку. А пожрать нечего? Тебе, может, и лимона хватит, а мне? Я сейчас сдохну от голода! Этот сидел и пялился на меня. Презираешь? Так я не набивался, сам позвал. Может, хватит глазеть? А-а, я капюшон забыл надеть. Пошёл ты со своей жалостью! После всего... Я не знал, что могу так ненавидеть. Ненавидеть нашу... его квартиру, его еду, его холодильник, который я вообще перестал открывать. Тогда и понял, что совсем не есть не получится. К баб Вере на харч не поехал, к Лёшке тоже не пошёл, и домой не мог – на кухне валялся опрокинутый стул. Смотреть на него – внутри всё кипело, но если подниму, то как будто простил. А я не простил! Никогда не прощу! Попросить вчерашнего супа у этого? Как сказать-то? «Суп кончился?», «Можно бутерброд?», «Пожрать дашь или так и будем чаи гонять?» Всё равно на него, но не выговаривалось. Не смогу попросить, не смогу взять подачку. Надо перестать думать о еде, просто перестать. Когда я болел, мама кормила меня с ложечки куриным бульоном. Тёплая водичка со вкусом курицы. До сих пор терпеть не могу эту гадость. Дали бы мне её сейчас. Удивительно, что вчера я ел суп, как примерный мальчик, а не давясь глотал через край. Не думать! Я отхлебнул из кружки. Бля-я-я! Желудок ещё больше скрутило от голода – еле удержался, чтобы не заскулить. А этому хоть бы что: наелся небось и ра… Ни хе-ра! Этот чудик завалился на барную стойку, соскользнул и исчез из поля зрения. Следом загрохотал стул. Вот так дела! Это шутка такая? Я продолжал сидеть. Сам не знаю, чего ждал. Например, что он вскочит и закричит: «Сюрприз!» – или, как в тупом детективе по телику, раздастся звонок в дверь и меня повяжут рядом с трупом, или, что скорее всего, я проснусь дома на своей кровати. Но ничего не происходило и родной потолок перед глазами не появлялся. Я вытянул шею и, навалившись на стойку, посмотрел, что там, на другой стороне. Парень валялся рядом с опрокинутым стулом, между губ виднелась долька лимона. Та самая, которую он только-только положил в рот. Значит, не шутка. Ну-ну. Когда он полез ко мне у мусоропровода, я, только-только продрав глаза, испугался не по-детски. Он придушенно лопотал что-то, а я всё никак не мог расслабиться. Теперь настала моя очередь его обнюхивать. А что, по приколу! Только б он глаза не открыл, пока я тут… Не-а, никакого алкоголя, лимон и остатки туалетной воды со смолой. И не мылся он сегодня. Главное – дышит. Значит, поваляется, поваляется и встанет. Ничего с ним не сделается. Я дошёл до входной двери, взялся за ручку и затормозил. За всё время, что мы сидим на этаже и подпираем его дверь, я ни разу не видел, чтобы к нему кто-нибудь приходил. Даже в выходные. Получается, что я единственный, кого он позвал. Пусть он и придурок, но всё-таки нормальный, не сволочь: водички дал, пожрать, опять же. И сегодня вот тоже… Вернувшись на кухню, я сел около него на пол. Парень лежал очень неудобно, по собственной воле так не сложишься: рука вывернута не пойми как, шея под таким углом, будто её сломали, тело кулем, как мешок. Я пнул ногой стул, чтобы не мешался, потом вытащил у него изо рта лимон и отправил вслед за стулом. Поднапрягся и, потягав за футболку, смог перевернуть парня на спину и кое-как выровнять. Тяжеленный! Убивался я, а взмок почему-то он: лоб покрылся каплями пота и задышал, как астматик. Я и сам дышал не лучше. И что мне со всем этим делать, ждать, пока он очнётся? Что вообще с ним такое? Пена изо рта не идёт, в припадке его не корёжит, крови тоже не видно. Если только… Я задрал футболку: на животе ничего нигде не вздувается, значит, и внутри кровь там, где надо, течёт – никакая селезёнка не разорвалась. Больной, сто процентов. Домой он сегодня припёрся раньше, еле соскрёбся с пола, когда со мной сидел, чуть в дверь лбом не врубился. Надо найти его мобильник, позвонить кому-нибудь. Только кому набрать и что сказать? «Я зашёл, а он лежит»? Чего я вообще с ним вожусь? Лучше свалить. Дверь не буду захлопывать, из дома вызову скорую. Я пошарил в его карманах – телефона нет. Значит, совесть моя чиста. Он так странно дышал, так горлом хрюкал, что тянуло ржать. Эти звуки и прилипшая к губе хрень от лимона никак не вязались с тем, что парень валялся в отключке. Или всё-таки дождаться врачей? Если до отца дойдёт, что я у левого мужика в квартире ошиваюсь, он меня вообще из дома выгонит. Так и быть, тарелку супа отработаю. На полу как-то... Он же не ботинок и не собака. Приедет скорая, чтобы не лезли с вопросами, скажу, что брат, делов-то. Когда у Таньки болел отец, она мозг нам вынесла – что да как. Говорила, что скорая всех подряд лечит, без полиса и паспорта. Мне проблем меньше: ширнут чем-нибудь и уйдут. Нашатыря я ни в ванной, ни на кухне не нашёл, значит, придётся тащить до кровати. А то начнёшь его трясти или, как в кино, лупцевать по лицу – вдруг хуже сделаешь? Походив по квартире и поискав, где тут принято парковаться, решил переть его к дивану. Кровать слишком высокая и далеко. Я доволок его до места за четыре подхода. Если бы не ламинат по всей квартире, я бы сдох. Оставалось затащить на диван, который при ближайшем рассмотрении оказался не намного ниже кровати. С моим весом и нечего пытаться. Я снова порыскал по полкам в холодильнике – вообще никаких лекарств, – взял бутылку воды. Плеснув себе на ладонь, вылил немного этому жмурику на лоб. Он даже не дёрнулся. Ладно, лишь бы не убил потом. Я опрокинул бутылку, ливанув уже прямо на лицо. Парень открыл глаза, но, зуб даю, ни хрена не видел. Я наклонился: – Алё, тебе надо встать, на диван лечь. Глаза у него закатились и голова уехала набок. Охуеть! Ты ещё помри тут! Значит, дубль два – и я опять взялся за бутылку. – Вставай, я тебя не подниму. – Ледяная вода кого хочешь приведёт в чувство – он аж заморгал, моргунчик. — Давай, культяпки в кучу собирай. Помоги мне. Он послушался и даже будто начал подтягивать ногу. Ему бы упереться во что-нибудь. Рванув парня за футболку, я приподнял его и прислонил к дивану. Чуть пупок не развязался. Пройдясь по квартире, в спальне наткнулся на столик – тяжёлый, хоть и рухлядь. Притащил к дивану. Если оттолкнуться от него, то всё может получиться. – Не хрен валяться! Давай, забирайся на диван! – кричал я, дёргая его за руку и показывая, куда двигаться. Так быстрее дойдёт. У него получилось. Супермен, блядь! Заполз на диван и снова вырубился. Я тоже почти вырубился, но на полу около. Странно, что боль от голода куда-то делась. Наверное, желудок отвалился за ненадобностью. Належавшись, я убрал всё на кухне и снова пошарился по квартире – уже вошёл во вкус, видать, – подобрал себе домашнюю одежду, разузнал, где что лежит. Пригодится. Поискал бабло – в ящиках ни хрена. Смирившись, что ниже бомжа и «грязного гомика» падать некуда, полазил по чужим карманам: две банковских карты, четыре косаря и пятихатка со стольником. Вышел за дверь, посмотреть номер квартиры – сколько сидим, а не знаю. Можно вызывать скорую. Страшновато – никогда не звонил туда. Скорая приехала через десять минут, я засёк. Чтобы слышать лифт, я стоял в коридоре около открытой входной двери и, смотря в зеркало, прикрывал волосами синяк. Бесполезняк. Наконец лифт зашумел и я открыл дверь в холл. В квартиру шагнул пацан в голубой куртке и штанах, с медицинским сундуком в руках. Один. – Че-е-ел, – заулыбался он моему синяку, – ты красава! Тёрки с братвой? Девушка? Фигасе врачи пошли. Сколько ему лет-то? Все слова, что репетировал, выветрились из головы, и я тупо махнул рукой в сторону комнаты. Он, насвистывая, потопал по адресу. Поставил сундук на пол, сел на диван, приподнял «моему брату» веко, взялся за запястье: – Давно он так? Он ещё и жвачку жевал! Этот чмошник – врач? А где второй, они же парой ездят, Танька говорила. Может, другой нормальный, а этот типа студент, практику проходит? – Я не засекал. Он вырубился, и всё. Поплакать, что ли, чтобы он заткнулся и начал лечить? Брат всё-таки помирает. Но слезы не выдавливались, зато удалось правдоподобно шмыгнуть носом и с дрожью выдохнуть. Студент наконец открыл сундук, достал фонарик, посветил «брату» в глаза, вынул фигню для давления, накачал вокруг руки. – Градусник есть? Не надо, ладно, всё равно колоть. Ты ему кто? Тарелку неси. И полис. Я пошёл на кухню, молясь, чтобы про полис он просто так сказал. Сначала думал, какую тарелку нести и нафига она нужна, потом тянул время, чтобы забылось про полис. Вернувшись с тарелкой, застал идиллическую картину: студент в наморднике, наклонившись к «брату», мирно с ним беседовал. Оживил – значит, умеет что-то, научился в своём универе. Только не нашептал бы мой «братец» чего-нибудь не то, он же не знает, что мы уже как минут пять как родственники. Но пациент, к счастью, был скорее мёртв, чем жив, и снова ушёл в несознанку. Студент завозился с упаковками, флаконами, и я отвернулся к окну. Не хочу смотреть, как он будет укол делать. Когда за спиной тишина закончилась и о тарелку что-то звякнуло, я подошёл. Из сундука появились бланки и ручка, в тарелке рядом с ампулой валялся шприц, квадратик марли с каплей крови точно в центре. Резиновый шланг, покачиваясь и гипнотизируя, свешивался со столика. Но помедитировать не получилось: бланк семафорил родным до боли ФИО. И, как настоящий двоечник, ответа я не знал. – Ща вернусь, – важно сообщил я и, делая огромные шаги, чтобы позорно не побежать, рванул в коридор, к тумбочке. Паспорт лежал там, я запомнил, когда искал деньги. Дмитрий Сергеевич Кольцов. Старше всего-то на семь лет. На первой странице после моих пальцев остались влажные отпечатки. Я теперь тоже, значит, Кольцов. Не забыть бы. Кинув паспорт около компа, я сел рядом на кресло и тут же проснулся мой пустой желудок – словно нож провернули внутри. Вот теперь точняк сдохну, если не поем. – Слышь, пацан, как там тебя… В больницу надо. Положено. Вещички пакуй, самое необходимое. Насрать, что там положено. Свалил бы ты, а? Не буду я ничего собирать! Трусы-носки копать по полкам. Десять раз! С квартирой заморачиваться, с ключом. Когда дверь буду закрывать, в карман «братцу» суну? То-то студент охренеет! Нет уж, пусть здесь лежит. И я исполнил на бис, что умел: прерывисто подышав, теранул сухие глаза. – Не надо в больницу. Что я маме скажу? А папа?.. Студент скорчил кислую рожу: – Балаган закончил? – Его гаденькая улыбочка ему шла. – Притомил, веришь? Брат твой не умирает. Не хочешь в больницу – не надо. Отказ от госпитализации подпишешь – и готово. Восемнадцать есть? Я всё распишу на сегодня, а завтра придёт врач из районной. Полис не нашёл? Он хоть прописан по месту регистрации? Значит, не впечатлился. Плохо, когда разводишь не плешивого трудовика или затраханных работой училок, которым насрать на подробности. Но сейчас мне было всё равно – желудок будто крючьями драли. И лекцию, которую вздумал читать мне студент, я тоже не слушал. Пусть скажет спасибо, что не послал. Болезнь, лекарства, что-то про родителей спрашивал – я не отражал ни хрена. Кивал и, сцепив зубы, пережидал, когда очередной крюк в животе остановится и даст мне передохнуть. Потом студент звонил в свою скорую, спрашивал про мужика какого-то, снова воткнулся в свои бумажки. Я еле сидел. Пиздец как больно! Лечь бы, хоть на пол, и повыть, если пожрать нельзя. Из последних сил нацарапал свою подпись в каком-то листке. Хорошо, что мой паспорт не попросил. Восемнадцать. Ха! Кольцов? Два раза ха! Свершилось, он сгреб своё барахло! Но, дойдя до двери, вдруг вернулся. Теперь-то что?! Лицо как у классной за секунду до воплей. Ясно-понятно. Я полез в карман, но долезть до дна, где пригрелись купюры, не успел, студент больно сжал моё плечо. – Ты всё запомнил? Мозги тут имеются или все выбили? – И эта докторская скотина постучала меня по голове. – Лекарства – по часам. Всё точно по схеме. Первую таблетку с самого утра дашь. Будет хуже – не выделывайся и вызывай скорую, в больницу ехать. Он проспит до утра. Кстати, морду лица гепариновой хорошо мазать. Увидев пятисотку, он убрал грабли с моего плеча, дёрнул купюру из пальцев и наконец ушёл. Заперев за ним, я сполз на пол. Жрать! Подавив желание ползком добраться до кухни, всё-таки встал. Молоко. Из холодильника нельзя. В шкафчике нашёл миску и, разобравшись с ручками и символами, подогрел на плите молоко. Каждым миллиметром кишок я чувствовал, как успокаивается резь. Прислушиваясь к затихающей боли, подогрел ещё молока и выпил вприкуску с батоном белого. Давно мне не было так хорошо. В комнату я еле дошаркал, вырубало, думал, прям на ходу засну. Он спал. Дима. Тоже Дима. Лучше не думать. Ничего хорошего всё равно у меня не выходит. На столике – листок с лечением. Каждые четыре часа таблетки, потом ещё таблетки, и ещё. И их все надо купить. Так и быть, побуду сестрой милосердия до утра. Завтра Кольцов очухается, пусть сам себя лечит. Как же неохота переть на улицу. Переодеваться не стал, нацепил сверху куртку – если бегом, то не успеешь замёрзнуть. Чтобы не плутать, сразу почапал в нашу аптеку, которая точно круглосуточная. Пусть дальше, зато верняк. Обернулся я минут за десять. Кольцов во сне дышал так, будто кирпичи таскал. Я сходил за одеялом в спальню и укрыл его. Собрав в кучу остатки мозгов, рассчитал время, когда чего пить. А первую таблетку во сколько, в семь нормально или рано? Спать на чужой кровати не улыбалось, и, порывшись в шкафу, я нашёл негнущийся, толстенный плед. Кинул его на пол около стола с компом. Подушку надо себе спереть с хозяйской кровати. Всё, я умер.