Начиная с лестничной клетки

Я ненавидел этот звук! Но сегодня он был особенно мерзким. В попытке найти телефон под кроватью и заткнуть я со всей дури въехал рукой в пол. Резко сев, сразу вспомнил, что не дома и что вчера всерьёз собирался играть в сестру милосердия. Не-ет, только не сейчас, через пару часиков или завтра... Кем угодно: сестрой, братом – и сыграю, и спляшу, но потом когда-нибудь. Когда посплю ещё немного, совсем чуть-чуть. Зажав телефон в руке, я упал, целясь головой в подушку. Ожидаемо промазал – прицел сбился – и приложился затылком. Не смертельно, но чувствительно. Что плед, что пол, никакой разницы: каменно, плоско. Зато никаких тупых снов. Я потёр затылок и, собрав себя в кучу, встал на ноги. Больше не засну. Ещё раз посмотрел время, доплёлся до дивана и потряс болезного Кольцова за плечо. Он открыл глаза, посмотрел на меня, за меня, на потолок и, моргнув, опять отрубился. На хрена Кольцову список с лечением, что студент нарисовал, он его даже прочесть не сможет. Я принёс с кухни стакан воды, выковырял таблетку из упаковки и снова начал его трясти. Глаза-то он открыл, но ничего глотать не собирался. Лоб горячий, одеяло у шеи влажное. Ну уж нет, переодевать его – на фиг надо! Это в мои обязанности не входит. На всякий случай, чтобы он не замёрз под мокрым, притащил из спальни покрывало, положил сверху. На разорённой хозяйской кровати остался один матрас. Наверное, Кольцов решил, что его травят, и бился до последнего. Таблетку я спас, а воду разлили. Хочешь ты, Кольцов, не хочешь, но лекарство я в тебя всуну. На барной стойке, раздолбив таблетку в порошок, вспомнил про капсулу. Расцепив хрусткие половинки цилиндрика, сделал белую горку ещё выше. Где моя стодолларовая купюра? Навалившись на Кольцова, чтобы не сильно махал руками, и чуть не силком воткнул ему в рот ложку с разведёнными в воде лекарствами. По-моему, он даже не понял, что произошло, и сглотнул. Вдогонку прислонил к его губам новый стакан с водой: лекарства наверняка горькие, и он пил как миленький. Да я чёртов гений! Волосы на лбу у Кольцова слежались и смешно слиплись в два завитка, но и так он выглядел слишком серьёзным. Стереть бы это умное выражение. Выражение, не выражение, но... Я нашёл на кухне крохотное полотенце, намочил под краном тёплой водой и протёр Кольцову лицо и шею. Опять намочил полотенце, но уже холодной водой, и положил на лоб. Нарыл на кухне в шкафчике градусник и, оттянув ворот футболки, протиснул под мышку. Я ждал, пока на градуснике наберутся цифры, и рассматривал спящего Кольцова. Мы давно зависаем на его этаже, а он ни разу нас не турнул. Молча открыл-закрыл дверь – и нет его. Всегда серьёзный и всегда один. Сначала было плевать, кто, что, потом привыкли и начали спорить, что он приведёт девушку завтра, через неделю, что придёт с друзьями или хоть раз припрётся пьяным. Потом надоело, – смысл? – и мы перестали обращать на него внимание. Он нам не мешал. И мы старались не наглеть: его этаж был самым чистым и спокойным в подъезде. Выбирали. И терять такое «шоколадное место», как нудела Танька, было жалко. Нас никто не шугал, некому. Кроме шизанутой бабки, которая жила с другой стороны от лифта, мы не видели. А вот она шаркала туда-сюда часто. Лёшка однажды допёр ей сумку до прихожей, и с тех пор, прежде чем закрыться, она лыбилась и грозила нам пальцем. Ненормальная, короче. Но, главное, к нам не лезла. Был ещё прилизанный мужик с девкой. Они нас в упор не замечали, друг на друга слюну пускали: наверное, прямо в лифте начинали сосаться. Но их я уже давно не встречал. Градусник запиликал. Температура, кто б сомневался. Отпуская ворот футболки, почувствовал, как пахнуло туалетной водой – скоро Новый год. Я установил будильник на следующий приём лекарств и укрылся другой стороной пледа. Хорошо, что не надо в школу – могу спать сколько захочу. И хоть прогуливаю по уважительной причине, но кому расскажешь? Всё равно лучше здесь, чем дома. В обед проснулся не от телефона: желудок затребовал еды. Молоко кончалось, хлеба на один укус. Сделал себе яичницу, колбасой тоже не побрезговал. Кольцов перебьётся, ему не до еды: воду-то еле-еле глотает. С таблетками я быстро разобрался: одна, потом две, потом опять одна, но другая. Каждые четыре часа я вставал, ползая сонной мухой, толок в ложке таблетки, вливал их с водой в Кольцова и снова ложился. Никак не мог выспаться. Или проснуться? Да и Кольцов тоже не спешил очухиваться. На нас точно летаргия напала. Подходя к нему с ложкой в очередной раз, я надеялся, что теперь-то он точно оклемался, но находил его либо спящим, либо заторможенным. Что ж его так срубило-то? *** Ночь за окном посерела. Пора вставать или ещё рано? Окно почему-то было не с той стороны. И вторая странность: в спальне появилась настольная лампа. Света от неё вполне хватало, чтобы, проморгавшись, я сообразил, что лежу на диване в «приёмке». Тело не слушалось. В первое мгновение даже взмок от мысли, что парализовало. Но после лихорадочной проверки всех систем – руки-ноги-шея – успокоился. Всё работало, но через силу, меня словно отлили в бронзе. Или чугуне. Одна голова весила тонну, горячую тонну. Во рту было настолько сухо, что язык приварился к нёбу – ни отлепить, ни сглотнуть. Поняв, что сходить за водой не выйдет, всё-таки сглотнул. Твою мать, как же больно! Если сложить мою чугунную голову, температуру и горло, ничего утешающего выйти не могло – заболел. Посторонний шум раздался откуда-то снизу, справа. На полу у окна, завернувшись в плед, кто-то лежал: шумно вздыхал, иногда всхлипывая на вдохе. Кроме парня в толстовке, это никто не мог быть – я помнил, что позвал его пить чай. Только непонятно, почему он до сих пор здесь. После чая я предложил ему лечь поспать? Чужой телефон задребезжал сигналом об пол. С грохотом и чертыханием отключив будильник, Цветной сел. Я притворился спящим, чтобы дать себе время понять, что происходит. Но идея была плохой. Закончив возню на полу, Цветной дошлёпал до меня и принялся трясти с такой силой, что не открыть глаза было бы глупо. Потом, наверное, чтобы окончательно сварить, укрыл ещё и покрывалом, начал кормить таблетками. В первое мгновение, от неожиданности не успев сообразить, что происходит, я чуть не засадил парню в челюсть. Но, когда он принёс ложку, сдался – вряд ли людей травят с такой аккуратностью. Оказывается, тяжело притворяться спящим. Особенно, когда тебя возят по лицу чем-то мокрым, а потом это мокрое кладут на лоб. Зато в голове сразу прояснилось, и градусник я воспринял уже как нечто само собой разумеющееся. Правда не понял, зачем Цветной меня обнюхивал. Лежать без движения становилось всё тяжелее, но наконец диван качнулся и я услышал, как Цветной, шаркая, ушёл в сторону кухни. Я ждал его возвращения, но, видимо, не дождался и вынырнул из горячечного сна, когда темень в окне разбавилась жёлтым светом фонарей. С моего лба исчезла мокрая тряпка, а настольная лампа горела уж слишком ярко. Диван прогнулся, и пришлось всё-таки открыть глаза: Цветной опять сидел рядом и, по-утиному выпятив губы, тыкал мне в рот ложкой с лекарством. Смешно было видеть его таким заботливым: он так старался, что помогал себе лицом. Я не смог сдержать ухмылки, настолько увиденное с ним не вязалось. – Оклемался? – Цветной, помрачнев, убрал ложку ото рта. – Смешно? Я смотрел на него, едва сдерживающегося, чтобы не взбеситься: с заспанным лицом, на котором синяк совсем расплылся и пожелтел, с взлохмаченными после сна волосами, в жёваной футболке... Моей. Из-за разницы в размере она перекосилась и висела на одном плече. Ещё он надел мои пижамные штаны, древние, которые я уже тысячу лет не носил. – Ты что здесь забыл? – Каждое сказанное слово словно отрывало кусок от моего горла. Оказалось, что не глотать, а говорить было по-настоящему больно. Цветной сидел и смотрел на ложку с лекарством. Потом снова поднёс её к моему рту, внимательно глядя на содержимое. Я послушно проглотил. Так и не взглянув на меня, он встал, отошёл к окну, судя по звуку, положил ложку на подоконник и, точно автомат, рассказал про врача. – Дай попить, – просипел я, когда он закончил. Цветной сходил за водой и, глядя куда-то вбок, протянул мне стакан. – Я расплатился за суп? – Суп? Какой? Цветной не отвечал, сопел и смотрел в упор: губы кривились, на щеке ниже синяка заалело красное пятно. Он за что-то злился на меня, но за что, я-то причём? Взъерошенный, пыхтит, ну чисто ёж. Но я не просил его ни о чём! Закрыв глаза, я сосредоточился на сердце, что ритмично бухало то в горле, то в висках. Отсчитав двадцать ударов, я передумал возмущаться. Если подумать, он провозился со мной весь день, ночь рядом спал, вымотался. А мне не нравится его недовольный вид? Кто я ему, чтобы он со счастливым лицом сторожил меня круглые сутки? – Спасибо. Я сам... Теперь сам. У меня столько сил ушло, чтобы сначала успокоиться, а потом сказать так много слов подряд, что я задохнулся и закашлялся. Казалось, горло забил горячий песок, он царапался, жёг. – Таблетки на столе. И бумажка, как принимать. У тебя ангина... забыл какая. На «у», кажется. На воду. – Цветной подошёл совсем близко. Отдышавшись, я махнул ему головой – иди, но взять стакан я не смог. Не получилось. Бесполезная рука. Гул. Он постепенно приближался, рос, набирал обороты. Откуда? Словно высоковольтные провода, только гораздо сильнее, словно я, как канатоходец, ходил прямо по ним. Гудело всё громче и громче. Цветной рассматривал что-то на полу. Он что, не слышит, сейчас у нас взорвутся головы! Цветной вдруг отмер и метнулся из комнаты. Услышал наконец? Я искал глазами место в комнате, чтобы спрятаться. Надо Цветному сказать... Рулон? А-а-а, это хорошо – замотать головы, чтобы не оглохнуть! Но он не успел – я оглох и ослеп раньше. Пить... *** Нет! Стакан – на полу, и я весь мокрый. Охуеть! Вот криворукий-то. Сам он, как же. Баран упёртый! Вон как его пробило, туберкулёзник, ё-моё. Белые крошки от таблетки на губах, и сам весь белый. Ну его в жопу, пол вытру и уйду. Вернувшись из кухни с бумажными полотенцами, я увидел, что Кольцов отключился. Значит, школа мне завтра опять не светит. Я снова сходил на кухню за водой, но вливать в него даже из ложки не рискнул, захлебнётся ещё. Намочил пальцы в кружке и с них покапал ему в рот. Шиза! Наверное, можно ещё – что ему эти несколько капель. До меня вдруг дошло, что с тех пор, как я здесь, он ни разу не вставал, а значит, ни отлить, ни… А что, если прямо сейчас под ним лужа? Поставив кружку на пол, я отдёрнул одеяло: на штанах никаких тёмных пятен. Засунул ладонь Кольцову под поясницу – снизу тоже сухо. Небось с потом вышло – футболка вон какая влажная. Я выдохнул, запоздало подумав, что если бы было мокро, то вляпался бы в чужую мочу. Кольцов лежал неподвижно и идеально ровно, словно труп: голова точно по центру подушки, руки по швам. Я уже облапал его, а он даже не шелохнулся. Спит или настолько плохо? Наклонившись к самому лицу, я затаил дыхание. Ну не умер же он, в самом деле. Дышит он или нет, я не мог разобрать. Почему он всё время такой и правда как труп? Бля-я-а-а... Ну не умею я с больными! А если он умрёт? Вот возьмёт и окочурится! – Кольцов, ты это… давай, не помирай. Мне тогда что делать-то? Ты это… Короче, всё плохо: и с отцом, и вообще. Новый год скоро, а я застрял неизвестно где. Что делать, и так непонятно, этот ещё... Я прижался ухом к Кольцовской груди. Бумкает. Ну и что, что до Нового года ещё целых два месяца, всё равно скоро уже. После всего отец точно ёлку покупать не будет. Первый раз буду без ёлки. У бабушки – искусственная. Надо у Лёшки ветку взять, его родаки наверняка купят и для мелкого деда Мороза вызовут. За окном стало ещё темнее. Сколько сейчас? Из-за телефона, постоянно орущего будильником, я потерялся во времени. Теперь оно мерялось таблетками. Кажется, сегодня ещё одну таблетку давать. Я везде потерялся: там в своей, здесь в чужой квартире. Потерялся, а никто и не заметил. Стучит сердце, значит, поживёт ещё. Только то, что горячий – не очень хорошо. Ритм у сердца какой-то не такой, с перебоями. Или так и должно быть? Раз, два, а дальше пропуск. Нет, сначала: раз, два... Точно третий стук позже. Он тёплый. Спать хочется. У Кольцова хорошо спать, не душно. И плевать, что на полу. Я бы мог тут… Если стучит, то всё нормально. Значит, хорошо. Значит, дождусь Нового года. Если бы в нашем парке ёлки росли, то я бы... Там одни пихты, или как их там... Шевелиться было больно. Шея скособочилась, тело затекло, скрючилось, меня будто насильно сложили пополам и сдавили для надёжности с двух сторон. Заснул, лёжа головой на Кольцове, охуеть! Вот была бы картина, проснись он первым. Медленно разогнувшись и вытерев слюни со щеки, я встал. В комнате посветлело: и утро, и настольную лампу не выключил. Кольцов теперь лежал не так ровно: приоткрыл рот и повернул голову на бок. Можно было различить, как поднимается и опускается грудь. Голова холодная, даже слишком. Я наверняка что-то делаю не так. Почему он в себя не приходит? Мне в школу надо. И отцу показаться: он зайдёт для проверки, а дома нет никого. Не хватало, чтобы он меня вообще выгнал. Разминая шею, я потопал в туалет. Вернувшись, проверил будильник и упал на свой плед. Время до таблетки ещё было.