Начиная с лестничной клетки

На своём месте, у окна, на полу, лицом ко мне лежал Цветной – с застывшим сонным взглядом, с перекрученной футболкой на запавшем животе. Смотрел он на меня или просто залип в пространство, было непонятно. Цветной постелил себе жуткий тёткин плед, твёрдый, словно подмётка. Одеяло, чтобы укрыться, не взял – все мне пожертвовал. Живот, словно прозрачный, никакой, едва двигался вместе с дыханием, а вот рёбра... Слишком острые, и слишком много на него одного, такого худого. – Зачем остался? – Сегодня я мог только шептать. Цветной моргнул и закрыл глаза. Надо подниматься, позвонить шефу, предупредить, что болен, а то потерял, наверное. Попить тоже не помешало бы, и пожевать заодно. Парню пора домой, а мне надо справляться самому. Улёгшись ровнее и выдохнув, я попробовал сесть. Но получилось только лечь повыше. От усилий закружилась голова, перед глазами в черноте заплясали белые точки. Я начал уплывать, когда почувствовал, как под головой зашевелилась подушка. Проморгавшись, разглядел Цветного: сидя рядом, тот воевал с подушкой. Серьёзное лицо, почти белое в утреннем сумраке, взъерошенные волосы и длинная полоса на щеке – вмятина после сна. Я чувствовал от Цветного запах пота: острый запах влажной, прелой листвы. Ещё от него почему-то пахло молоком. В точности, как в детстве: пожухлые листья, мокрые от дождя, блюдце с молоком и бабушка, рассказывающая о семействе ежей, живущих под старым, покосившимся сараем. Детский сад на карантине, и у меня дополнительный месяц к летним каникулам, но у другой, «неморской» бабушки, в глухом посёлке, сказочном, как говорил батя. Я ждал их, ёжиков. Просиживал вечера у небольшого лаза под стеной, но бабушка всегда уводила меня. «Поздно, время уже, пора спать. Завтра всё, завтра», – приговаривала она, держа крепко за руку. И вот в один из вечеров, когда я совсем отчаялся, потому что скоро домой в город, и был готов рыдать, обзывая бабушку врушкой, я увидел его: маленький колючий шарик. Я полз за ним по тропинке на коленках до крыльца, где стояло блюдце; бабушка регулярно наполняла его молоком. Под ладонями выпукло холодели камни, колени намокли от росы, по оголившейся спине пускал ледяные мурашки осенний холод. Ёжик чихал и чавкал над блюдцем. На подвижной изюминке крохотного носа прилепилась белая молочная капля. Почти улёгшись щекой на дощатую ступеньку крыльца, не чувствуя промокших, заледеневших ног, я смотрел и не мог насмотреться. – Если я уйду, ты сдохнешь. Помрёшь то есть. Цветной наконец справился с подушкой и, перестав нависать, сидел, свесив руки между колен. Теперь у меня было две подушки: одна оказалась под лопатками, а другая – под головой. – Оголодал? – спросил Цветной у пола. – Поел бы. Но у меня нет ничего... чтобы быстро. Готовить надо. – Шептать было больнее, чем говорить. – Думаешь, я тупой? – Цветной отвернулся к окну. – Омлет могу забацать, яйца же есть. Я умею готовить. Научишься, когда... Отцу оно не надо, а бутеры и пельмени поперёк горла уже. Когда каждый день на сухом пайке, быстро учишься, знаешь ли. Цветной говорил размеренно, словно читал текст, написанный на стекле. Слушать его было приятно, даже безжизненный отстранённый голос не напрягал: слишком давно в этой квартире никто не разговаривал. – Так что, омлет делать? – Цветной повернулся ко мне. *** Первое, что бросилось в глаза на кухне, – стоящий на окне ярко-красный цветок в горшке. Раньше я его не видел. Значит, омлет. Сковородка, масло – надо только найти, где всё это лежит. Верхние дверцы. Нижние. Масло нашёл, а сковородки ни одной. Тогда надо посмотреть в духовке. Нагибаться, тянуться, греметь створками, разбить яйца, выловить упавшую в миску скорлупу, найти соль, достать вилку – я, похоже, всё-таки выспался, потому что чувствовал себя просто отлично. Хорошо, что Кольцова вчера вырубило и он не чувствовал, как я лапал его, не слышал бред, что я нёс. И не узнал, что заснул прямо на нём, как последний задрот на клаве. Я правильно сделал, что не ушёл вчера, потому что сегодня Кольцов чуть не свалился с дивана. Если бы я не подорвался к нему, то он валялся бы уже на полу. И кто бы его тягал тогда обратно? Я оттянул ворот футболки и втянул носом воздух – в душ не мешало бы. Кольцов взбесился, небось, что шмотки его взял. Ничего, суп отработаю и свалю. Нюхает он меня! Хотя я и сам его нюхаю постоянно, так что квиты. От него всё ещё пахнет Новым годом. Зачем я вообще стал рассказывать, что сам себе готовлю, про отца? Ещё много всякого-разного зачем-то наговорил. Омлет так вкусно шкварчал на сковороде, что я едва терпел. Адски хотелось жрать. Пока Кольцов был без сознания, разрешения спрашивать не требовалось, сейчас – другое дело. Когда Кольцов увидел омлет, натурально вытаращился на меня. – Я это всё не съем. – Он переводил взгляд с тарелки на меня и обратно. Вид у него был настолько испуганным, что я закашлялся, чтобы не засмеяться. – Ты заразился? – Теперь Кольцов с испугом трепыхнулся в мою сторону. Заботливый, чё! – В порядке всё, – я ещё покашлял, – слюной подавился. Хотя с количеством яиц я реально лоханулся: не заметил, сколько разбил, а с молоком вообще получил полную миску. Хорошо, что нашлась большая сковорода, а потом и подходящая тарелка. Я поставил её Кольцову на живот, подстелив вниз полотенце. – Как тебя зовут? – спросил он, дождавшись, когда я выровняю тарелку и положу в неё вилку. – Слава. Святослав, – уточнил я, как тупой Джеймс Бонд. Мне теперь тоже надо спросить, как его зовут? Глупее не придумать. Он знает, что я нашёл его паспорт, значит, на хрен эту комедию. – Ты Дима, я знаю. – Пиздец, какой я весь правильный. – Но Кольцов мне нравится больше. – Познакомились, – прошелестел Кольцов и посмотрел в тарелку. Есть он так и не начал. Мы и этикетом позанимались, и стол сервировали на его пузе, а он всё не двигался. Может, его надо покормить? Я сел на диван и взял вилку. Подцепив небольшой кусок омлета, поднёс к его рту. Я, наверное, делал что-то не то, потому что глаза у Кольцова снова cтали большими. – Что? – Я могу есть сам. – Чётко и зло. Даже такому идиоту, как я, всё сразу стало понятно. Я вложил ему в руку вилку и сбежал на кухню. Да пошёл он! На хрена я вообще собрался его кормить, с какого перепуга?! Сейчас он пожрёт и я уйду. На хуй! На кухне я оторвал красный цветок и долго мучил его, растирая в ничто между пальцами. Стало легче, правда с бо́льшим удовольствием я попинал бы стол и парочку стульев. Но нельзя, ещё нарушу местный фэншуй. Небось Кольцов и вещи свои после меня выбросит, побрезгует. Цветов больше не осталось, жалко – я отодвинул горшок к самому стеклу. Здесь, у Кольцова, я целых две ночи нормально спал: без сидений на ледяном подоконнике, чтобы потом, согреваясь под одеялом, смочь вырубиться. Усыпляло, что Кольцов дышал рядом. Почему нельзя выспаться про запас? Убедившись, что в холодильнике не осталось молока и я точно останусь голодным, вернулся в комнату забрать тарелку. Кольцов так и не поел: лежал, откинувшись на подушку и закрыв глаза, вилка валялась на одеяле. Опять вырубился? Вот же упёртый баран! Я с размаха сел на диван, взял вилку, зацепил омлет и снова, как и пятнадцатью минутами раньше, поднёс её к его рту. Никакого движения в ответ, ничего. Ладно, подождём. Всё равно, где ждать: здесь или на кухне. Наконец Кольцов открыл глаза, посмотрел на вилку, на меня и соизволил открыть рот. Когда порция омлета немного уменьшилась, Кольцов спросил: – Ты сам ел? – Когда? – Какой смысл врать. – Я всё твоё молоко выпил, остатки вылил сюда. – Славка кивнул подбородком в сторону тарелки. – Давай по очереди, – предложил Кольцов и улыбнулся. Улыбнулся по-настоящему, а не просто так, из вежливости. Дважды предлагать мне не надо. Было странно кормить двоих, один из которых ты сам. Одолеть омлет у нас не получилось. Кольцов устал: он всё чаще закрывал глаза и всё медленнее жевал. Надо было дать ему лекарство. На кухне, погипнотизировав остатки завтрака, я без сожаления стряхнул их в мусорку. Мысль о том, что я мог заразиться, мелькнула и испарилась. Сегодня кровь из носа надо попасть домой, а завтра – в школу, иначе сообщат отцу. Кольцову лучше, раз ел, значит... Теперь-то я уж наверняка отработал не только суп, но и всё, что съел у него. Жаль, молока нет. *** Сил не было вовсе. Хорошо ещё, что вилка не грохнулась на пол, вот был бы номер – с аккомпанементом. Позвать Славку? Утешало, что проснулся аппетит, значит, выздоравливаю. Но слабость... Всё-таки придётся есть из его рук. Как же унизительно, когда тебя кормят! Славка сам пришёл, хоть звать не пришлось, тот ещё позор. Я боялся смотреть на него, боялся насмешки в его глазах. Но он настолько увлёкся кормлением меня, болезного, что весь ушёл в процесс. Парень приврал, что умеет готовить: мало соли, попадались куски неразмешанного желтка, один раз скорлупа хрустнула на зубах. Славка закусывал губу, тщательно выбирал сторону омлета, от которой отделял очередной кусок для меня. Глядя, как метался его взгляд от моих губ до вилки, которую он медленно и аккуратно подносил ко рту, стало всё равно, что омлет так себе. Себя он кормил не слишком аккуратно: под нижней губой прилип кусочек желтка. Славка – школьник, теперь я в этом не сомневался, только дикий какой-то. Ведёт себя странно: то резок, хмур, то заботлив и внимателен. Напевал что-то на кухне, я слышал. За всё время, что я бодрствовал, Славка никому не звонил и, кажется, не особо беспокоился, что и ему никто не звонит. А в школу ему не надо? Если б его нормально подстричь... Наверное, и мне надо покраситься, как оклемаюсь. Не в синий, конечно. А ему идёт: синие глаза и синее в волосах. Одна прядь особенно длинная и яркая. Захотелось дотронуться до неё, потянуть, наматывая на палец. Никогда не думал, что можно так устать от простого приёма пищи… Лекарство? Проснулся я по совершенно банальной причине: мочевой пузырь недвусмысленно намекал прогуляться. Но тело оставалось вялым и голова после сна почему-то ясной не стала. Будто я проснулся, оставшись спящим. Я на полном серьёзе решал: всё-таки отлить или нет? Зачем-то вспомнил, что лежу на диванной коже, и в случае чего… Нет, надо встать! Оттого, что я спустил ноги вниз, стало как будто легче: в туалет тянуло уже не так сильно, да и сонливость как будто отступила. Радовало, что сам сел и вполне удерживал вертикаль. Оказывается, изменение положения тела в пространстве может сделать человека счастливым. Осталось подняться на ноги. А вот встать не удалось: закружилась голова, в глазах потемнело и омлет попросился наружу. Откинувшись на спинку дивана, я оценил перспективы. Выбора особо не было: с минуту на минуту либо моча, либо рвота точно окажется на полу. Если «повезёт», то всё сразу. А когда это всё увидит Славка... Меня замутило ещё больше. Контроль. Всё под контролем. К слабости и тяжёлой голове я уже привык, но в туалет со зрителями? Это слишком! – Славка. Я сомневался, что меня можно услышать за пределами комнаты. Где Славка: в туалете, на кухне? Но терпеть я больше не мог. И представить парня, убирающего за мной дерьмо, не мог. – Тебе попить? Как только Славка зашёл в комнату, его брови поползли вверх. Чтобы закрепить результат, я ещё вальяжнее откинулся на спинку. Хотел закинуть ногу на ногу, но мои конечности слушаться не захотели. – Спасибо за всё, что ты сделал, но пора и честь знать, как говорится. Я тебя не знаю и... Короче, я не хочу проблем. Я почти ненавидел себя, но он должен уйти прямо сейчас. Сил у меня не оставалось: на лбу выступила испарина, резь внизу живота становилась всё сильнее. – Прям щас валить, что ли? – Славка взялся за ворот футболки. – Ты всё отработал, что собирался, так что тянуть? – Я пожал плечами и закрыл глаза, чтобы не видеть его растерянное лицо. Входная дверь хлопнула, наверное, через минуту. Я молодец, справился. Я и должен со всем справляться. Контроль и выдержка. Пол очень приятный, прохладный. Жёсткий только слишком. Сейчас самое время выблевать вместе со Славкиным завтраком ненависть к себе.