Плен

Стоны и крики раздавались со всех сторон, и, скорее всего, было бы не преуменьшением сказать, что ранили и убивали людей каждую чертову минуту. Над полем боя плыл неплотный туман, распространявшийся от непрекращающих обстрел орудий, что лишь мешало ориентироваться. Приходилось идти только на звук, ползти, бежать, и неважно, насколько я была осторожна, всё равно иной раз нет-нет да падала в воронки или натыкалась на трупы. Даже привычка, выработанная за месяцы работы в поле, не помогала отстраниться от происходящего. Столько мертвых… на самом деле, мертвых было больше, чем раненых: умирали от взрывов, от пули, погибали в рукопашной и под колесами танков. Наши тыловые части давили со всех сторон, я даже где-то видела Егорова, вступившего в бой наравне с рядовыми солдатами. А это… это значило, что дела плохи, и вполне возможно до августа мне не дожить. Умирать так не хотелось, но и бежать было некуда. Впрочем, я даже не позволяла себе думать о последнем, это больше не мой путь. Я больше никогда не буду убегать. Поток моих мыслей прервал громкий вскрик неподалеку, а потом болезненный стон. За грохотом снарядов и лязгом танков я едва расслышала его, но тем не менее поднялась с земли и, низко пригнувшись, побежала в сторону звука, стараясь огибать трупы и не словить пулю по дороге. Наши и враги уже давно смешались, оттого становилось только опаснее, несколько раз меня спасал только красный крест на рукаве, потому что я выходила прямо на немцев. Некоторые, конечно, принимались стрелять и в сандружинницу, но большинство предпочитало отбиваться от настоящих противников, что давало мне возможность уползти подальше. Вот и теперь с легким волнением я подбиралась всё ближе к источнику затихающих стонов, хотя у меня уже заканчивались бинты и вообще аптечка была почти пустой. Звуки доносились из глубокой воронки, куда мне пришлось буквально вкатиться, услышав совсем близко мощную перестрелку. Отплевавшись от земли, попавшей в рот, и кое-как протерев глаза, а то открыть их было невозможно, я, наконец, подползла к раненому. Форму запорошило комьями земли, но даже мои слезящиеся глаза подметили, что цвет другой, вражеский, что нашивки другие и этот проклятый орёл. – Черт, – с одной стороны, живой же человек, надо помочь, но шла такая мясорубка, что я могу упустить момент, чтобы помочь своим. Ещё один стон, такой слабый и задушенный, что-то оборвал внутри, и уже никаких сомнений не оставалось. – Halte durch, ich komme… – я быстрыми, рваными движениями прощупала тело, пытаясь отыскать переломы и раны, и в процессе этого недоосмотра отыскала по меньшей мере две раны: в плече навылет и осколок в ноге. Дело было плохо, так как осколок застрял близко к бедренной артерии, мужчина угрожал истечь кровью, если его вытащить, но видимо, движения немца уже растревожили рану, осколок держался на честном слове и причинял только больше вреда, расширяя рану. Неожиданно раненый заговорил, и все волосы на мне встали дыбом. Я была так сосредоточена на оказании помощи, что даже не всмотрелась в чужое лицо, да и зачем мне это было бы надо. А стоило посмотреть. Говорил мужчина невнятно, пришлось бы склониться к самому его лицу, чтобы расслышать, но я просто застыла на месте. Голос... я узнала его голос, пусть невнятный и слабый сейчас. Фуражка валялась неподалеку, открывая взгляду побелевшее лицо, изуродованное шрамом от ожога, грязные, спутанные волосы падали на лоб, растушевывая взгляд серых, воспаленных глаз. – Фридрих, – прошептала я, сама не зная зачем. Просто чтобы обозначить, что я его узнала даже в таком неприглядном виде? Глупости. Пришлось тряхнуть головой и приняться ощупывать его ещё раз, вроде как у немцев часто можно было найти бинты в карманах. Нужно было сосредоточиться на обычных шагах и ползти дальше. Действительно, во внутреннем кармане кителя обнаружились две упаковки бинтов. Но не только они. В моих руках вместе с медицинскими принадлежностями оказалась слегка потрепанная книжка, типа паспорта, только для немецких солдат. Я гипнотизировала её пару мгновений и сунула себе в карман, даже не пытаясь понять, зачем. (Даже позже я так и не найду ответ на этот вопрос). Фридрих не возразил, возможно, потому что был едва ли в сознании, дыша сквозь сжатые зубы и зажмурившись. – Потерпи немного, родной, – скорее, уже по привычке проговорила я на русском, похлопав мужчину по щекам, чтобы тот не отключался. Нельзя было давать ему провалиться в небытие, оттуда ему будет уже не выбраться. Руки немного дрожали, стягивая с немца китель и спуская рубашку с плеч, оголяя окровавленное плечо. Кровь продолжала вытекать, хоть и не слишком активно. Пока руки выполняли привычную работу, быстро, хоть и немного нервно, мозг продолжал отчаянно думать, даже если мне наоборот хотелось отключиться от происходящего. И всё-таки некоторые мысли, возникшие в тот момент, заставили меня усмехнуться, криво, странно. Во-первых, я осознала, что оголенное до пояса тело Фридриха – уже больше, чем я когда-либо видела, а ведь у нас есть совместный ребенок. Во-вторых, что я не чувствую… ничего. Отторжения, страха или желания мести – ничего, только легкое волнение и удивление, в конце концов, встреча была неожиданной спустя почти полтора года. Мы уже попрощались. Мы уже разорвали эту странную, неуместную связь. Но у Бога, или войны, или судьбы, у кого-то были другие планы. Хотелось одновременно рассказать ему что-нибудь, хотя бы про Сашу, и в то же время молчать, ничего не говорить, не тревожить зашившие, покрывшиеся тонкой корочкой раны. И я не рассказывала, приговаривая лишь привычные для себя фразы, чтобы успокоить раненого, стонущего от боли. Прочистив кое-как рану, благо воды во фляге ещё было достаточно, я облокотила мужчину себе на плечо, чувствуя от него острый запах пота, крови и сырой земли. Бинтовать было неудобно, но и не в таких ситуациях справлялась, так что через минуту уже была натянута обратно рубашка, чтобы хоть как-то спасти от грязи бинты. – Сейчас я займусь твоей ногой, всё будет в порядке. Ich lasse dich nicht sterben, – сказано это было так, что я сама поверила свои слова. Возможно, мне казалось, что так я отдам долг за свою жизнь, которую, как ни крути, спас именно человек передо мной. Может тогда связь, наконец, будет разорвана. Впрочем, такая идея вызывала у меня двоякие чувства: если бы он когда-то не спас меня в Морозово, как бы я оказалась здесь, чтобы помочь ему? Всё при любом раскладе утыкалось в простой факт, что всей жизнью, что сложилась после уничтожения родной деревни, я обязана Фридриху. От таких мыслей разболелась голова. Удивительно, она не болела от постоянных взрывов, молотящих танков и стрельбы, но разболелась сейчас. Пришлось снова заставлять себя вернуться мысленно к насущной проблеме, а не философии. Философия она для городских и гражданских. Осколок наполовину вышел из раны, пропуская кровь, отчего штанина быстро окрашивалась в красный. – Черт, вот ведь, – я подняла взгляд на лицо Фридриха, но тот кажется, всё-таки был на грани. Серые глаза закатились, открывая красные белки. Пришлось отвлечься: – Эй, эй, sprich mit mir, lass dich nicht abschalten. Es ist wichtig. – Говорить? – его голос был едва слышен, хриплый и надсадный. – Was kann ich sagen? Wir haben uns verabschiedet... – Ну, видимо, надо было говорить «до свидания», а не «прощай», – пока он начал говорить, я могла вернуться к работе, не беспокоясь, что пропущу, как он потеряет сознание или испустит дух. Бескровные губы мужчины изогнулись в усмешке. – Warum lässt dich der Herr immer wieder in meine Hände fallen? – Если бы я знала, – бормоча себе под нос, я уже приготовила жгут из его ремня, затягивая его чуть повыше ранения. – Und dann bist du eher in meine Hände gefallen. Задумавшись, я поняла, что отчасти это отражало ситуацию на фронте. Немцы отступали. Да, мы несли огромные потери (наш почти уничтоженный полк тому доказательство), но в целом по фронту вражеские силы отступали всё дальше, близился переворот в войне, и вскоре уже немцам придется сдаваться на милость победителя. Фридрих был бы лакомым кусочком для разведки: гауптманн, раненый и не способный к сопротивлению, полный жажды к жизни в те моменты, когда война хотя бы немного разжимала когтистую хватку на его шее. Но я не хотела для него судьбы военнопленного разведки, с такими ранами он, может, и раскололся бы, но почти точно после этого умер. За жизнь платить смертью было неправильно. Зажмурившись до кругов под веками, я снова вернулась в реальный мир, пока что моя задача состояла просто в оказании помощи. Да и некому его сдавать сейчас, все силы брошены в бой, а подкрепление подойдет неизвестно когда. – Sprich, Friedrich, sprich so lange du kannst. – Als der Krieg gerade erst begann, als wir noch nicht einmal in deine Heimat kamen, dachte ich, ich würde Ruhm und Ehre im Krieg finden. Wie die großen Krieger der Vergangenheit. Mein Vater wollte nicht zu sehr, dass ich in den Krieg gehe, aber ich hatte keine große Wahl, die Macht war ziemlich ... ich erklärte verständlicherweise, dass ich gesunde Männer in meiner Armee sehen wollte. Und die Propaganda ... war verlockend, – он говорил тихо, отстраненно, словно одновременно хотел выговориться и не понимал, зачем это делал. Голос его срывался на хрип, прерывался тяжелым дыханием и скрипом зубов, но он продолжал: – Das Töten wird nach den ersten zehn leicht. Es ist einfacher, im Kampf zu töten, weil es eine Ehre ist, den Kopf auf das Schlachtfeld zu legen. Aber aufhängen, bestrafen… – Фридрих замолчал и нахмурился ненадолго. – Es war, als hätte es Stücke von mir abgerissen. Und es gab keinen Weg zurück mehr. Entweder du kämpfst, tötest, bestrafst ... oder du tötest dich. Für die Desertion, für die Weigerung, einen Befehl zu befolgen ... Gott. Ich bin so ein Feigling, Marina, dass ich mich von mir selbst abneige. Wie viele Leben habe ich abgebrochen, um selbst am Leben zu bleiben? Пока он говорил, я не заметила, что слёзы навернулись на глаза, но ни слова не сорвалось с губ. Мне было жаль себя и свою возможную мирную жизнь в деревне со своей семьей, мне было жаль человека, которому запудрили мозги и не оставили дороги назад, кроме как пули в висок. Мне было жаль каждого из убитых им людей. Я не корила себя за слёзы: война не принесла никому и ничего хорошего. Рука уже коснулась осколка, как раз в тот момент, когда Фридрих решил перевести дыхание, и я медленно вытащила его из раны, стараясь не принести ещё большей боли. Слава Богу, насколько мне удалось рассмотреть, у осколка не было слишком много зазубрин. Затянув потуже самодельный жгут, я разрезала штанину, чтобы открыть доступ к ране, и занялась перевязкой. Кровь хлестала не сильно, значит, артерия все-таки осталась в порядке. Вполне вероятно, Фридрих будет жить. – Warum machst du das? Du schuldest mir nichts. Ich habe dir schon zu viel genommen. – Не думай об этом, Фридрих. Я и сама не знаю ответа. Просто сделай так, чтобы моя работа не прошла даром. А если тебе нужно что-то, чтобы облегчить совесть, думай, что не только отнял, но и дал. Жизнь... даже две, – закончив, я поняла, что вот теперь-то нужно уходить. А не могла заставить себя. В прошлое расставание в груди не было ощущения… что это навсегда. По-настоящему навсегда. Не будет больше случайных встреч и разговоров, стоит ей выползти из этой воронки, как эта страница её жизни окажется навсегда перевернутой. «Ты должна быть сильной, дура, соберись! Ты советская женщина, и ты ни о чем не жалеешь», – мысленные пощечины немного помогли, и я трясущейся ладонью взяла Фридриха за руку, чтобы посмотреть на его наручные часы, которые ещё шли, отлично. Только хотела потянуться за блокнотом, как почувствовала, что руку слабо сжали. Я дала этому ощущение пару мгновений, стрелки отщелкнули ровно дважды, прежде чем рука легко выскользнула из хватки. Вытащив из кармана блокнот и карандаш, быстро отписала, во сколько я наложила жгут и через сколько его надо будет снять, на случай, если Фридриха подберут свои. – Спасибо... – медленно, но почти без акцента проговорил Фридрих. Стрельба заметно стихла, и теперь уже смутно я услышала тяжелые шлепающие в земляном месиве шаги. Запаниковав, я вернулась взглядом к едва живому мужчине и резко отломила часть его жетона, видела, как такое делали с погибшими немецкими солдатами. – Просто лежи мертвецом, если это наши. Нам сейчас не до каждого мертвого фрица, – Фридриху даже не надо было стараться, он итак выглядел как труп. Но мой страх оказался беспочвенным, потому что в воронку спустились совсем не «наши», а «его». Я вскочила на ноги так, словно и не было никаких сомнений и гудящих от усталости ног. Грязные, подранные немцы вылупились на меня удивленно, потом посмотрели на мой крест и перевязанного офицера. По всей видимости, офицер оказался важнее, чем я, так что они принялись тащить его куда-то, вставая так, чтобы защитить его в случае обстрела. Что ж, вот и ответ на все мои страдания и сомнения. Фридриха просто утащили от меня. Никаких настоящих прощаний, просто две силы, которые развели нас, те же, что и свели когда-то. Глаза, переполнившиеся слезами, все-таки выпустили парочку на свободу, и те печально скатились с ресниц на грязные щеки. О, я оплакивала совсем не наше расставание, скорее, то, что никогда не сбудется, даже если очень захотеть. Пока стрельба стихла, мне надо было вернуться обратно на поле боя. Нужно было продолжать помогать, тем более, что у меня в руках осталась «трофейная» упаковка бинтов. *** Если бы кто-то сказал мне в тот день, что это именно тогда определится моя судьба, то я бы сказала, что судьба у меня весьма незавидная. Я оказала помощь десяткам раненых, выносила их из боя, когда позволяли обстоятельства, но в один момент в мои руки попал ещё более неожиданный пациент, чем Фридрих. Это был мой командир. Егоров лежал с окровавленной головой и вывихнутой рукой, вероятно, неудачно упал. Но хуже всего было выражение паники в его глазах. – Командир, командир, я здесь, я вам помогу, – заговорила я, падая рядом с ним на колени и ловя расфокусированный взгляд. – Опишите, что чувствуете. Мне надо было проверить, не контужен ли он. Травма головы выглядела опасно, а небольшая воронка поблизости говорила об источнике удара. Я молилась, чтобы всё обошлось. – Голова… раскалывается. В ушах шум. В глазах двоится, – он отвечал отрывистыми предложениями, делая паузы для поверхностных вдохов. – Рёбра болят. Угх, тошнит. Черт, всё-таки контузия. Руку я вправила быстро, кажется, за общей болью мужчина даже не заметил смещения суставов. Голову перебинтовала остатками бинтов (на этом моменте аптечная сумка моя полностью опустела), после чего помогла подняться. Полковника сразу же покачнуло в сторону, он едва не упал обратно, но я помогла ему удержаться на ногах. – Давайте, милый мой, хороший, надо двигаться, – я вцепилась в него так крепко, как только могла, но и мои ноги уже подкашивались от усталости. Так мы прошли какое-то расстояние (слишком глубоко на линии сражения я нашла его), и неожиданно он прохрипел с даже подобием улыбки в голосе: – Знаешь, товарищ Лебедева, если ты не будешь против, – он закашлялся («только бы не внутреннее кровотечение!») и слегка сжал мне плечо, на которое опирался, – женюсь. И если мы переживем, конечно, этот бой. От удивления я почти остановилась. Женится на мне? Нет-нет, он наверное, уже просто бредит. А если нет? Достаточно накрутить себя подобными мыслями мне не позволил вражеский солдат, выпрыгнувший откуда-то из дыма, а возможно просто выползший из очередной ямы, ведь ровный клочок земли теперь было найти практически невозможно. Была бы я одна, вполне вероятно, он бы побежал мимо. Но буквально на моем плече повис офицер советской армии, поэтому оружие мигом взлетело вверх, нацеливаясь на Егорова. У меня перехватило дыхание, мир словно остановился на мгновение, за которое произошло так много… Мне вспомнились Карл и его псы в дождливом лесу, красное на черной шерсти, горячее на руках. И сейчас на месте собаки живой человек, готовый выстрелить. Пуля быстрее собачьих зубов, но и я многому научилась с того момента. Быстро закрыв командира собой, рукой я забрала из его кобуры пистолет, позволяя мужчине упасть, но при этом стреляя почти одновременно с солдатом. Чей выстрел оказался первым? Чей оказался точнее? Сначала мир стал тихим и серым, как если бы резко убрали все краски и звуки. Потом немецкий солдат начал заваливаться набок, медленно, держа руку на груди. Стоило ему упасть, как звуки вернулись в мой мир, как и цвета, как и… боль. Адская боль в животе, отдающая по всему, казалось, телу. Я опустила руку на эпицентр и почувствовала влажность, а подняв ладонь к лицу, поняла, что она вся… в крови. Моей крови. Каким-то чудом мне удалось устоять на ногах, хотя боль скручивала в бараний рог, но… надо было дотащить Егорова любой ценой. Он намного важнее меня, потому что в его голове информация, он из старших офицеров… Но поднять контуженного мужчину на ноги оказалось адской задачкой, боль мешала сосредоточиться, да и слабела я быстро, потому что на собственную перевязку не было времени. Сознание таяло с каждым шагом, и в какой-то момент уже перестало быть понятно, кто на кого опирался. Тем не менее, мы… дошли, до куда-то. Егорова приняли санитары, я упала. Подкрепление прибыло. *** В животе пекло, но боль отступила. Когда я открыла глаза, вокруг снова было тихо, но не той мертвой тишиной, что стояла после выстрела. Нет, просто не было ни стрельбы, ни взрывов. Мой бой оказался окончен, хотя бы ненадолго. Перед глазами замаячило чье-то обеспокоенное лицо. – Она пришла в себя! – если размытое лицо я ещё не узнала, то вот звонкий голос – да. Это Тоня, бледная от волнения, но счастливая отбежала от моей… койки к полевому хирургу. Этого я не знала, вероятно, он из тех, что пришли с подкреплением. Его лицо уже внушало гораздо меньше надежды. Впрочем, я ещё была жива, что может быть не так. Оказалось, может. И многое. – Как себя чувствуешь? – голос врача был не таким приятным, сухим и неэмоциональным, однако я привыкла к такому ещё в полевом госпитале нашего полка. – Сносно. В животе печет, но… я рада, что ещё жива. – Это действительно чудо. Ты потеряла много крови, операция была долгая, – мужчина проверил мои бинты, температуру и прочие параметры, как при стандартном осмотре, а потом присел рядом на стул и уставился взглядом, который я привыкла называть про себя: «простите, но сейчас вам будет больно». – Ты спасла полковника Егорова, на самом деле, он отделался по итогу легче, чем ты сама. Дело в том, что… Пуля вошла так низко, что повредила матку, и нам пришлось… К сожалению, ты больше никогда не сможешь иметь детей. Мне очень жаль. Вот теперь в глазах мужчины и вправду была жалость. А я… я не думала, что это так сильно тронет меня, но… слезы сами навернулись на глаза и покатились так быстро и обильно, что Тоня подбежала ко мне, утирая их платком и плача вместе со мной. «Боже, почему?» – старик на облаке оказался чрезвычайно жесток. Впрочем, он хотя бы дал мне Сашу, прежде чем отобрать возможность подарить жизнь кому-то ещё. Пустота разверзлась внутри, и я не могла прекратить плакать. Тоня что-то говорила мне, шептала успокаивающе, но ничего не могло мне помочь в тот момент. Я спасла столько жизней в тот день, но моя словно бы оборвалась. Лишь через пару часов, окончательно придя в себя, я смогла успокоиться. Да, не будет больше детей, но она вернет детей их матерям, это уже немало. Она вернет отца детям. Этого достаточно. Осталось только постараться самой вернуться к своему ребенку. Осталось только… дождаться конца войны. Я посмотрела в дыру в наскоро поставленной санитарной палатки, увидев кусочек розового закатного неба. Войне, пришедшей в мой дом на закате одного из июльских дней, оставалось жить два года. И каждый день из этих двух лет казался мне нескончаемой вечностью. У меня не осталось ничего: мой дом уничтожен, моя честь растоптана, моё тело изуродовано изнутри. Что было до войны – кануло в лету. Что приобретено во время войны имело стойкий запах гари и крови. Сын, выстраданный и единственный отныне и навсегда. Муж, нелюбимый, но любящий, отрезавший от меня будущее, но подаривший будущее моему сыну. Подруга, не знающая всех моих тайн. И память… Память обо всём, что было, что я сделала за долгие пять лет, чем пожертвовала. Память о человеке, спасшем и уничтожившем меня, о его ударах и его помощи, о его улыбке и слезах. Память о враге, которую я заперла в шкатулку и не открывала долгое время. И наконец, память о том, какой я была когда-то: весёлой и смешливой, с дедушкой-аристократом, отцом-крестьянином и матерью, разрывавшейся между ними двоими. С малюткой-сестрой, ушедшей слишком рано. С длинными волосами и яркими глазами. Счастливой и… Свободной. Но всё ушло. Война закончилась, и она никогда не заканчивалась, навсегда оставляя меня в своём плену. Она жила в моих словах, в моих глазах и моих шрамах. Но я готова была оставаться в этом плену до тех пор, пока это позволяет моему светловолосому львенку никогда в нём не оказаться.