Плен

Армия шла в наступление, нужно было отбить высоту, с которой нас выбили пару дней назад, и мы шли вместе с ней. Бой завязался ближе к обеду, хотя артиллерийский жесточайший обстрел шел с самого утра. Хоть я и не слишком многое знала о военном деле, но преимущество высоты для артиллерии оказалось весьма наглядным. Не спасали ни окопы, ни укрытия. Мы прибыли на поле боя уже к моменту, когда противостояние развернулось на полную. Взрывы, угрожающий треск танковых гусениц, крики офицеров и рядовых. Из всего этого было так сложно вычленить крики раненых, которым нужны была помощь! Но мы готовились к этому, мы не должны были поддаваться панике. Так что я кивнула Тоне, в последний раз сжала её руку и, прижав к себе покрепче сумку с медикаментами, рванула через дым и не успевающую осесть пыль дальше, ближе к центру развернувшейся бойни. Пули свистели пока ещё далеко, но чем дальше я проходила, тем опаснее становилось. Под ногами не было ни одного ровного клочочка земли, всё сплошь ямы и воронки от взрывов. А потом я увидела их, первых раненых, которые ещё не получили никакой помощи. Парнишка катался по земле, отчаянно сжимая колено, под которым… ничего не было, только развороченная кость и алая рваная мышца. Тошнота подкатила к горлу, но я упала рядом, пыталась заставить его успокоиться, и всё же боль была слишком сильна, он стонал и кричал, и от этого шел мороз по коже. – Миленький, пожалуйста, – я приговаривала что-то, стаскивая с солдата ремень и накладывая его жгутом поверх колена, лишь бы остановить хлещущую кровь, лишь бы избежать смерти от кровопотери. Из-за оторванной ноги я почти совершила ошибку, подумала, что это единственная рана, но осколок также насквозь пробил солдатику грудь близко к подмышке, едва не задевая артерию, так что отчасти раненому ещё повезло. Я говорила без умолку, но совсем не нужные вещи, просто старалась убаюкать солдата, заставить его отвлечься. На перевязку раны ушли ещё драгоценные минуты, пару раз рядом разрывались снаряды, и мне приходилось склоняться над парнем совсем низко, прикрывая его собой. Если раненый не мог идти сам, то сандружинница обязана была вынести его с поля боя. Это я уяснила ещё на первых занятиях. Каждый боец важен для армии, те, кто пострадал за Родину, тоже, хоть он уже и никогда не сможет вернуться в строй. Я дышала, как загнанная лошадь, ощущение сосредоточенного спокойствия отхлынуло сразу же, стоило только закончить перевязку, ведь теперь мне надо было не просто перебежать обратно к более-менее безопасному месту, но и протащить за собой ослабевшего от потери крови бойца. Это замедлит меня, сделает легкой мишенью. «Ты пришла сюда, чтобы помогать, чтобы искупить свои слабости и своё предательство. Не жалей себя, пожалей несчастного мальчика в твоих руках, он страдает больше, чем страдала ты», – эта мысленная пощечина помогла сосредоточиться, и я одним отчаянным рывком взвалила солдата себе на спину, чтобы не тревожить лишний раз ногу, потащив обратно, прочь с поля боя, туда, где ему помогут лучше, чем могу я. Возвращаться обратно в пекло оказалось тяжелее, чем решиться ринуться туда в первый раз. Пришлось сжать кулаки, впиваясь ногтями в ладони, скрипнуть зубами и задушить любой страх, что пытался пустить корни в сердце. Я решила думать о каждом бойце на этом поле, как о моем милом Сашеньке. Как о чьем-то Сашеньке, и у этих Сашенек никого, кроме меня, не было. Никто не мог помочь им, кроме меня. Это наполнило моё трусливое сердце болезненной решимостью. Я вернулась в ад. Обстрел становился всё хуже с каждой минутой боя, стреляли свои, стреляли немцы, иной раз ни те, ни другие даже не видели своих целей, настолько густой дым поднялся над полем, но пуля была умна, она находила свои жертвы с яростной радостью, заваливая место боя трупами и умирающими. В конце концов, я уже даже не могла бежать, только ползти, настолько тяжелой стала обстановка вокруг. Раненые лежали в развороченной земле, истекая кровью и умоляя о помощи. Враги были совсем рядом, иногда я слышала немецкую речь, но это заставляло лишь крепче сжать зубы и продолжать перевязывать, затягивать жгуты, вправлять вывихи, ставить шины из всего, что только найдется под рукой. А потом тащить. Тащить и ещё раз тащить, на себе или просто поддерживая, не важно. Я говорила и кричала столько, что после боя не могла говорить вовсе, настолько сел мой голос. Несколько часов адского пекла длились для меня годы. Вся в грязи, копоти и крови я обливалась потом, ноги мои дрожали от усталости, а руки едва двигались, но где-то всегда были ещё раненые, они не могут ждать, и мне нельзя было позволять себе отдых. К закату к нам на помощь подвели ещё части, немного, но достаточно, чтобы заставить врага, наконец, отступить и перегруппироваться. Приходилось в срочном порядке заново окапываться на высоте, чтобы иметь возможность встать намертво и больше не сдавать позиции ни на шаг. Мне хотелось верить в то, что больше не отступим. Мне хотелось в это верить после того ужаса, который я видела, который я трогала своими окровавленными руками. Потому что без этой надежды было попросту не выжить. Когда я увидела снова Тоню, выглядела та ужасно, впрочем, как и я. Она тряслась, как осиновый лист, и прижималась ко мне, словно я могу дать ей чувство защищенности. Я пыталась. – Я сейчас просто рухну, – шептала она мне в плечо, но поддерживая друг друга, мы добрались обратно к тыловой части полка, где рухнули уже вдвоем в полевом госпитале на одну койку и выключились на несколько часов, даже не смыв с кожи чужой крови. *** Постепенно однако и это становилось рутиной. Бои происходили часто, но не каждый день, и не в каждый бой отправляли именно меня. С Тоней нас разделяли редко, понимая, что дружеская поддержка очень важна для боевого духа. И мы сплочались всё сильнее день ото дня. Её любили все, солдатики заглядывались даже с коек в госпиталях, и она готова была подарить свою улыбку и нежность каждому, но любовь оставалась только для одного человека. Я так не умела, но иногда, в особенно тяжелых случаях, могла присесть у койки с раненым, положить ладонь на спутанные волосы и тихо запеть колыбельную, как иногда делала для сына, если тот не мог заснуть и капризничал. Однажды совсем молодой солдатик заплакал, услышав мою песню, но все-таки заснул. Медикаментов не всегда хватало, особенно обезболивающего. Редко хватало и времени на что-либо, кроме работы, даже просто прогуляться. Постоянные звуки отдаленной стрельбы артиллерии не располагали к такому. Хотя иногда и хотелось забыться хотя бы на мгновение, страх смерти прошел, но тяга к жизни осталась. Жизни, которая была чем-то большим, чем выживание изо дня в день. Я спасала жизни, и это наполняло моё существование смыслом, но стоило отвлечься, как тоска захватывала все мысли. В таком меланхоличном состоянии духа меня нашел командир полка, вышедший из полевого госпиталя (видимо, справлялся о состоянии раненых): – Лебедева, не так ли? Я сразу же вскочила с ящика, на котором сидела, глядя куда-то вдаль, и ошалело уставилась на нарушителя спокойствия, не сразу признав в мужчине командира. – Да, товарищ полковник! Егоров покачал головой и сел на другой угол ящика. Я присела рядом, сжав подол фартука, который весь был в кровавых разводах (у недавнего раненого открылось кровотечение, пришлось справляться самой до прихода врача). Мы молчали. Несколько минут просто сидели в тишине, и это дало мне возможность немного рассмотреть его, обычно я не решалась слишком долго пялиться на кого-либо из вышестоящих. Павел Сергеевич казался вполне обычным: мужчина за тридцать (усталость прибавляла ему несколько лет), темно-русые слегка вьющиеся волосы, светло-голубые глаза с опущенными уголками, взгляд тяжелый и прямой. Он был в отличной физической форме, хоть и не участвовал непосредственно в боях или строительстве укреплений. Командир думал головой, спасая жизни умелой тактикой. Полковник оказался молчаливым и слегка угрюмым человеком, но если он говорил, то любил съязвить и пошутить, а также заставлять краснеть. Когда же он становился серьезным или злым… Мурашки шли по коже. Скала, а не мужик, как любили говорить девчонки из госпиталя. Поговаривали, что у него несколько боевых раненых и наград уже к этому моменту, что он вдовец, и его жена умерла незадолго до войны, что подкосило его, но не сломило. Что у него есть дети, вроде бы дочь и сын, и он рад, что они недостаточно взрослые, чтобы отправиться на фронт. Отовсюду достав по кусочку информации, я примерно составила для себя образ человека, сидевшего рядом. На такого человека можно было положиться, честный и умный, немного слишком солдат для обычной жизни, но с войны вряд ли другие вернутся. Егоров, для меня, казался хорошим человеком. – Мне тут птичка напела, что у тебя есть ребенок, – неожиданно заговорил командир, кося на меня одним глазом и усмехаясь, словно это должно как-то меня подначить. Что ж, я вздрогнула, это точно. – Да, сын, ему сейчас полтора года. – Значит, ты замужем? Я слегка нахмурилась. Разве эту информацию не мог он спокойно достать и сам? Он мог бы узнать всё из документов, почему вдруг такой интерес? Это заставило напрячься, но я сказала себе расслабиться, нечего давать мужчине повод для беспокойства. – Нет. – Вдова? – Нет. – О, ясно, – он вновь отвернулся, так же глядя в никуда и лишь иногда посматривая на часы на левом запястье. У Фридриха тоже были часы. И у пары других немецких офицеров с… Я сжала зубы и выдохнула, отгоняя воспоминание. Наверное, часы — это привилегия или уж необходимость для всех офицеров. Вдруг на войну опоздают? От немного нервного веселья я хмыкнула, чем привлекла его внимание. – Что-то рассмешило? – Просто вспомнилась шутка, не знаю, к чему. – Поделитесь, товарищ Лебедева? Пришлось быстро вспоминать какой-нибудь анекдот: – Гитлер влюбился в очень интересную артистку, однако без взаимности. Знакомые удивляются, почему она не «ловит момент», чем ей не нравится фюрер. «Ввалившиеся глаза, прилизанные волосы, как может нравиться такая внешность», – отвечает она. Но ей не дают покоя: «Не беспокойтесь, придет весна, глаза вылезут на лоб, волосы встанут дыбом!». Полковник моргнул, но потом всё-таки улыбнулся, хоть и не рассмеялся. – Гитлер влюбился, значит… Он поджал обветренные губы и отвернулся снова, на этот раз всего на несколько секунд, после чего встал и отряхнул форму: – Ну, товарищ Лебедева, думаю, минутка отдыха для нас уже закончилась. Вас ведь снова отправляют со взводом на высоту? – Да, уже завтра. – Вы молодец, стольких уже спасли, и сами пока ни разу не ранены. Я бы сказала, что меня Бог хранит или мамины молитвы с небес, крестик жег грудь под тканью, но вместо этого я лишь пожала плечами: – Пока мне везёт. – Надеюсь, – сказал он каким-то странным тоном, заставляя меня поднять на него взгляд, – вам будет везти и дальше. Будьте осторожнее. И ушёл. Я смотрела ему вслед, задумчиво нахмурившись. От раздумий меня отвлек окрик из госпиталя. Снова нужна лишняя пара рук. Пора работать.