Арка четырехсотлетия

В спальне особняка Варии царил полумрак, пропитанный запахом старой пыли и дорогого парфюма Луссурии, который, казалось, въелся в сами стены. Бел сидел на кровати, сжавшись в комок, и бледный лунный свет серебрил его диадему. Джотто чувствовал, как воздух в комнате густеет от напряжения — его Интуиция не просто шептала, она кричала о боли, которую Принц годами прятал за маской потрошителя. — Ши-ши-ши… Знаешь, Вонгола, в моем королевстве рождение близнецов сочли не благословением, а ошибкой. Трон один, а нас двое. Но выбор сделали быстро. Расиель был старше на несколько минут. Он был будущим королем. А я… я стал его биологической страховкой. Его личной запчастью. Ши-ши… Бел резко задрал рукав, обнажая бледный сгиб локтя. Джотто с содроганием заметил едва различимые, тонкие белые шрамы — следы от игл, которые ставили не в больнице, а в стерильной тишине замковых покоев. — Расиель был слаб. Порок сердца. Сначала они обходились малым — переливаниями. Знаешь, каково это, когда тебя дважды в неделю привязывают к кожаному креслу, чтобы забрать твою кровь и влить в того, кто тебя ненавидит? Они говорили: «Это твой долг перед короной, Бельфегор». Словно моя кровь изначально принадлежала не мне. Ши-ши-ши… Джотто смотрел на эти шрамы, и внутри него закипала ледяная ярость. Он вспомнил свои сражения за справедливость в Италии, свою борьбу за бедняков… и осознал, что пока он пытался спасти мир, в далеком королевстве одного ребенка методично разбирали на части те, кто должен был его любить. — К восьми годам врачи вынесли приговор: ему нужна пересадка. И отец-король указал пальцем на меня. Все ждали моей смерти как праздника. Ши-ши… Но не я пришел к нему в ту ночь, Вонгола. Это Расиель зашел в мою комнату. Он сел на край моей постели и в деталях рассказал, как завтра врачи вскроют мою грудную клетку. Шептал, что моё сердце наконец-то окажется в «достойном теле», а меня просто закопают в саду под безымянным камнем. Ши-ши… Бел внезапно замер. Его руки поднялись к лицу и бережно развели золотистую челку в стороны. Джотто перестал дышать. На него смотрели серые глаза — холодные, как сталь стилетов, и глубокие, как грозовое небо. Но в этой глубине не было безумия. Там была бесконечная, выжженная дотла жажда любви, которую так и не утолили. — Ши-ши-ши… Видишь? У Расиеля были точно такие же. Мы были зеркальным отражением. И знаешь, почему я начал прятать их? Я опускал челку на лицо, надеялся, что родители в полумраке случайно перепутают нас. Что они обнимут меня или погладят по голове, приняв за своего «золотого наследника». Я хотел стать его копией, чтобы меня просто… заметили. Чтобы во мне увидели ребенка, а не склад органов. Ши-ши… Джотто почувствовал, как сердце сжимается в тисках. Ему захотелось закричать от несправедливости этой правды. Мальчик, который прятал глаза, чтобы получить крохи родительской ласки, вместо этого получил приговор к разделке. — Но они никогда не путали. Для них я всегда был лишь «материалом». И когда Расиель закончил рассказ об операции и собрался уходить, я понял… что если я не нанесу удар сейчас, то завтра у меня уже не будет сердца, чтобы чувствовать хоть что-то. Ши-ши-ши! Я взял свой первый нож и доказал ему, что сердце Принца бьется гораздо быстрее, когда оно видит кровь своего мучителя. Бел снова прижал ладонь к груди, впиваясь пальцами в ткань рубашки. — Теперь ты понимаешь, почему этот красный пес так взбесил меня? Моя кровь — это единственный трофей, который я вырвал из рук своей семьи. И я не «гнилой наследник». Я единственный, кто имел право выжить. Джотто рывком притянул Беля к себе, обнимая так крепко, словно пытался физически заслонить его от призрака брата. Он чувствовал, как бешено колотится сердце парня под его ладонью — то самое сердце, которое должно было стать чужим подарком. — Прости меня, Бел, — прошептал Джотто, и его голос дрогнул от переполнявших его эмоций. — Прости, что тебя некому было защитить тогда. Он зарылся лицом в золотистые волосы Беля, вдыхая их запах. — Твоё сердце… оно больше не должно быть трофеем или инструментом выживания. Оно принадлежит тебе, и только тебе решать, кому позволить услышать его стук. Но здесь, — Джотто чуть отстранился, заглядывая в серые глаза, — в этом доме, оно в безопасности. Я не позволю прошлому снова прийти за тобой со скальпелем. Твоя жизнь больше не стоит на кону, Бел. Она бесценна. Для меня. Бел замер, его серые глаза расширились. Он ожидал страха, осуждения, чего угодно — но не этого признания. Шишиканье сорвалось на прерывистый вздох, и он впервые по-настоящему расслабился в руках Основателя, позволяя себе просто быть живым.