Арка четырехсотлетия

Джи не собирался подслушивать. Он просто не мог успокоиться после стычки в саду. Его внутренний Ураган всё еще бушевал, требуя справедливости. Он шел по коридору особняка Варии, намереваясь найти Джотто и еще раз — в последний раз — попытаться вбить в голову друга, что он совершает роковую ошибку, доверяя «безумному потрошителю». Дверь в комнату Беля была приоткрыта. Джи уже занес руку, чтобы толкнуть её, но замер. Голос Бельфегора, доносившийся изнутри, не был похож на его обычное издевательское шишиканье. Он звучал надтреснуто, оголяя такие пласты боли, о существовании которых Джи даже не задумывался. — «...врачи в деталях рассказали, как завтра вскроют мою грудную клетку. Расиель шептал, что моё сердце наконец-то окажется в достойном теле...» Джи прирос к месту. Его пальцы, сжатые в кулак, медленно разжались. Каждый следующий шепот Беля — о шрамах от переливаний, о годах в роли «запасного донора», о том, как мальчик прятал глаза под челкой в надежде на капельку родительской любви — бил Джи под дых сильнее, чем любое пламя посмертной воли. Когда Бел замолчал, в коридоре воцарилась такая тишина, что Джи слышал звон в собственных ушах. Он медленно отступил от двери, стараясь не издать ни звука. Его лицо, еще десять минут назад горевшие от праведного гнева, теперь стало мертвенно-бледным. «Гнилой наследник...» — собственные слова эхом отозвались в голове Джи, вызывая тошноту. Он вышел на террасу, жадно глотая прохладный ночной воздух. Его мир, где всё было четко разделено на черное и белое, на «своих» героев и «чужих» злодеев, только что рассыпался в прах. Он судил Беля за убийство семьи, считая это проявлением чистой деменции. Но правда оказалась куда страшнее: это было не убийство, это была казнь палачей. — Черт... — Джи с силой ударил кулаком по мраморным перилам. Он вспомнил лицо Беля в саду — тот оскал, который он принял за дерзость. Теперь он понимал, что это был оскал затравленного зверя, которому снова, спустя годы, напомнили, что он — лишь «грязь» и «ошибка». — Ты всё слышал? — раздался за спиной спокойный, но пугающе холодный голос. Джи вздрогнул и обернулся. В тени колонн стоял Занзас. Босс Варии курил, и алый огонек его сигареты был единственным ярким пятном во тьме. Его глаза опасно сузились. — Слышал, — хрипло ответил Джи, не пытаясь оправдываться. — Тогда ты понимаешь, почему я не пристрелил его в саду, когда он полез на тебя, — Занзас выпустил густое облако дыма. — Бел — мой офицер не потому, что он любит резать людей. А потому, что в этом мире подонков он единственный, кто отвоевал своё право дышать так дорого. Если ты еще раз назовешь его «гнилым», Вонгола... я позволю ему закончить начатое. И Джотто тебя не спасет. Не потому, что не захочет. А потому, что он сам теперь знает цену этого «мусора». Занзас развернулся и ушел, оставив Джи одного. Хранитель Урагана I Поколения посмотрел на свои руки. Он всегда гордился своей преданностью Джотто и идеалам Вонголы. Но сегодня он осознал, что в своей погоне за «чистотой» он едва не стал таким же палачом, как те, кто когда-то держал скальпель над восьмилетним ребенком. Джи закрыл глаза, и перед ним всё еще стоял образ мальчика с серыми глазами, прячущегося в тени брата. Он понимал: теперь ему придется жить с этим знанием. И еще — как-то смотреть в глаза Джотто, который оказался гораздо мудрее и милосерднее своего лучшего друга. Джи не сомкнул глаз до самого рассвета. Каждое слово, подслушанное за дверью, ворочалось в его сознании раскаленным углем. Он привык считать себя щитом Джотто, его совестью и его защитником от «грязи», но реальность ударила его наотмашь: он сам едва не стал частью той самой тьмы, от которой пытался уберечь Примо. Утром он нашел Джотто на той же террасе, где вчера Занзас вынес ему свой безмолвный приговор. Основатель стоял, опершись на перила, и смотрел, как солнце медленно заливает золотом оливковые рощи. Он выглядел спокойным, но в этом спокойствии Джи чувствовал непреодолимую дистанцию. — Джотто, — негромко позвал Джи. Примо не обернулся. Его Интуиция уже всё подсказала ему. — Ты выглядишь так, будто встретил призрака, Джи. — Хуже. Я встретил правду, которую не хотел замечать, — Хранитель Урагана подошел ближе, вставая плечом к плечу с другом. — Я слышал ваш разговор. Случайно. Я шел к тебе, чтобы продолжить спор, но… за дверью я понял, каким идиотом был всё это время. Джотто медленно повернул голову. Его взгляд был серьезным, лишенным привычной мягкости. — «Гнилой наследник», «выродок», «ошибка крови»… Ты понимаешь теперь, Джи, что эти слова для него — не просто оскорбления? Это эхо приговора, который ему вынесли в восемь лет. Ты бил не по врагу. Ты бил по ребенку, которого некому было защитить. Джи сжал кулаки так, что затрещали суставы. — Я знаю. И это знание сейчас душит меня. Я всегда гордился тем, что защищаю честь Вонголы, но вчера я едва не втоптал в грязь то, что ты так ценишь. Я… я был неправ, Джотто. Я судил о книге по кровавой обложке, не зная, что страницы написаны слезами и чужим безумием. Джотто вздохнул и положил руку на плечо своего Урагана. Его гнев угас, сменившись печалью. — Твоё раскаяние перед мной ничего не значит, старый друг. Моё прощение не залечит те раны, которые ты разбередил в его душе. Джи поднял взгляд, полный тяжелой решимости. — Что я должен сделать? — Ты должен извиниться. Лично. И не передо мной, а перед Бельфегором, — отрезал Джотто. — И не смей его жалеть. Жалость для Принца — это еще одно оскорбление. Ты должен признать его право быть здесь. Признать его равным. Джи на секунду замешкался. Извиняться перед мальчишкой, который вчера пытался перерезать ему горло? Перед тем, кто смеется над смертью? Это казалось невозможным для гордого Хранителя Урагана. Но образ серых глаз, прячущихся за челкой, снова всплыл в памяти. — Хорошо, — глухо ответил Джи. — Я сделаю это. — Тогда иди, — Джотто чуть подтолкнул его в сторону жилого крыла. — Он сейчас в тренировочном зале. Занзас решил, что «домашний арест» лучше всего проводить за полировкой боевых навыков. Джи кивнул и направился к залу, чувствуя, как с каждым шагом внутри растет ком. Он не знал, как начать этот разговор, и еще меньше знал, переживет ли он его, если Бел решит, что Джи просто издевается. Но отступать было некуда — честь Вонголы теперь требовала от него самого трудного подвига: признания собственной неправоты перед тем, кого он считал монстром. Джи остановился у массивных дубовых дверей тренировочного зала. Изнутри доносился не звон стали, а настоящий грохот: яростные выкрики Скуало перекрывались свистом разрезаемого воздуха и безумным, заливистым смехом. Приоткрыв дверь, Джи замер в тени. То, что он увидел, мало походило на обычную тренировку — это была пляска на грани смерти. Бел двигался невероятно быстро. Он буквально парил в воздухе, изгибаясь под немыслимыми углами, в то время как Скуало обрушивал на него удары своего меча. Стилеты Беля мелькали серебристыми искрами, вонзаясь в пол и стены в сантиметрах от Капитана. Но что поразило Джи больше всего — это выражение лица Беля. Даже без видимых глаз в каждом его движении читалось дикое, первобытное наслаждение от риска. — ВРОООЙ! — Скуало мощным ударом отбросил Беля к стене. — Ты замедлился, мелкий паршивец! Твои ножи сегодня летят как дохлые мухи! О чем ты думаешь?! О том, как вчера тебя едва не пустили на фарш?! Бел оттолкнулся от стены, совершил сальто назад и приземлился на корточки, тяжело дыша. Его корона съехала набок, а золотистые волосы прилипли ко лбу. — Ши-ши-ши… — Бел вытер кровь с разбитой губы. — Принц просто дает тебе фору, Рапунцель. Тебе ведь нужно чувствовать себя важным, прежде чем я тебя вскрою. Скуало опустил меч и подошел к нему вплотную, глядя сверху вниз. Его голос внезапно потерял свою обычную громоподобность, став сухим и резким. — Хватит паясничать, Бел. Я видел твой вчерашний срыв в саду. Ты подставился под пистолет Занзаса. Ты! — Капитан ткнул пальцем в грудь парня. — Тот, кто дорожит своей шкурой больше, чем золотом. Ты позволил этому красному деду из Первого Поколения забраться тебе под кожу. — Он просто мусор, — огрызнулся Бел, нащупывая в рукаве новый стилет. — Его лай ничего не значит. — Врешь! — рявкнул Скуало. — Ты взбесился, потому что он напомнил тебе о тех временах, когда ты был лишь куском мяса в руках своих предков! Но слушай меня сюда: ты в Варии. Здесь нам плевать, чье сердце у тебя в груди и сколько родственников ты прирезал, чтобы его сохранить. Мы — отбросы, Бел. Но мы — отбросы, которые сами выбирают, за что умирать. Бел замер, его плечи мелко дрожали. — Ши-ши… Ты слишком много болтаешь, Капитан. — Я болтаю, потому что не хочу собирать твои мозги по саду, если ты еще раз решишь доказать «чистокровному» Урагану свою значимость! — Скуало с силой хлопнул Беля по плечу, едва не сбив того с ног. — Твоя кровь принадлежит тебе. Твои ножи принадлежат тебе. А если этот дед еще раз откроет рот — я сам отрежу ему язык, понял? Это дело Варии, а не его собачье дело. Бел молчал несколько секунд, а затем его плечи расслабились, и он снова издал свое привычное, но на этот раз чуть более спокойное: — Ши-ши-ши… Принц сам разберется со своими врагами. Но… спасибо за тренировку, длинноволосый Капитан. Джи, стоявший за дверью, почувствовал, как внутри всё сжалось. Он увидел то, чего не понимал раньше: Вария не была просто сбродом убийц. Это была стая, которая оберегала своих раненых зверей с такой яростью, на которую сам Джи, ослепленный своей «правильностью», оказался неспособен. Скуало направился к выходу, и Джи поспешно отступил в нишу коридора, чтобы не быть замеченным. Ему нужно было подождать, пока Бел останется один. Извинение теперь казалось не просто долгом — оно казалось единственным способом не потерять остатки собственного достоинства. Через минуту Скуало вышел, громко топая сапогами и что-то ворча под нос. В зале наступила тишина. Джи глубоко вздохнул, собрал всю свою волю и толкнул дверь. Бел сидел на полу посреди россыпи ножей и лениво подбрасывал один из них в воздух. Услышав шаги, он даже не повернулся. — Ши-ши-ши… Вернулся, Рапунцель? Забыл сказать, что я — будущий Король? — Это не Скуало, — хрипло произнес Джи. Стилет в руке Беля замер. Он медленно, с кошачьей грацией повернулся, и в его позе мгновенно проявилось опасное напряжение. — О… — протянул Бел, и его голос стал ядовитым. — Мусорный дед пришел закончить начатое? Принц как раз размялся. Твое горло выглядит очень заманчиво. Джи не потянулся к луку. Он стоял неподвижно, глядя прямо на золотистую челку парня, за которой теперь он отчетливо представлял те самые серые, полные боли глаза. — Я пришел поговорить, — сказал Джи, и, прежде чем Бел успел вставить очередную колкость, добавил: — Я слышал твой разговор с Джотто этой ночью. Весь. Тишина в зале стала такой тяжелой, что, казалось, её можно было потрогать рукой. Стилет в пальцах Беля дрогнул.