Арка четырехсотлетия

Бел замер, и на мгновение в зале стало так тихо, что был слышен лишь его собственный пульс — тот самый ритмичный стук под ребрами, который он привык считать своим главным военным трофеем. Внутри него всё кричало: «Ударь! Рассмейся! Швырни нож в это склонённое лицо!» Безумие было его защитой, его крепостью, но сейчас, перед лицом этой невыносимой, искренней покорности Джи, стены крепости дали трещину. Его пальцы, всё ещё сжимавшие стилет, онемели. Бел чувствовал странное, обжигающее головокружение. За всю его жизнь никто — ни учителя, ни родители, ни даже Расиель перед смертью — не признавал его права на существование так прямо. Ему давали приказы, его пытались разобрать на части, его боялись или ненавидели. Но перед ним никогда не склоняли голову. — Ши-ши-ши… — смех сорвался с губ, но на этот раз он был похож на хруст ломающегося сухостоя. — Что ты творишь, дед? Принцу не нужны твои извинения. Принцу нужно, чтобы ты продолжал лаять, как цепной пес. Но Джи не поднимал головы. Его неподвижная фигура была похожа на изваяние из красного гранита. Это не была жалость — та самая, которую Бел вырезал из себя вместе с семьей. Это было признание. Горькое, тяжелое признание его силы и его права на ярость. — Ты не монстр, — глухо произнес Джи, всё ещё не глядя на парня. — Ты выживший. А я вел себя как те, кто загонял тебя в угол. Для воина Вонголы нет большего позора, чем стать на сторону палачей. Бел резко отвернулся, пряча лицо за упавшей челкой. Его серые глаза, которые он на мгновение открыл ночью Джотто, сейчас снова скрылись в тени, но они горели лихорадочным блеском. Он чувствовал, как в груди что-то давит — не порок сердца, от которого страдал брат, а нечто другое, живое и болезненное. — Ши-ши… — Бел рывком поднялся с пола, собирая свои ножи с пола с неестественной быстротой. — Твое счастье, что Джотто тебя ценит. Иначе бы твоя кровь сейчас украсила эти скучные стены. Он прошел мимо Джи, намеренно задев его плечом. Нож в его руке на мгновение коснулся ткани чужого камзола, но так и не вошел в плоть. Это был предел его милосердия — позволить этому человеку уйти живым после того, как тот увидел его слабость. — Можешь считать, что мы квиты, — бросил Бел уже у самых дверей, не оборачиваясь. — Но не надейся, что я стану «хорошим мальчиком». Принц по-прежнему планирует вскрыть тебя при первой возможности. Просто… не сегодня. Джи медленно выпрямился. Он смотрел в спину уходящему парню и видел, как тот поправляет на голове свою диадему. Она сидела криво после тренировки со Скуало, но Бел нес её так, словно она весила тонну и была выкована из его собственного ребра. — Я и не жду другого, Принц, — негромко ответил Джи, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на суровое уважение. Когда дверь за Белем захлопнулась, Джи выдохнул, чувствуя, как с плеч свалилась невидимая гора. Хрупкое, колючее перемирие было заключено. Оно пахло порохом, сталью и кровью, но оно было честнее любой светской вежливости. Теперь он знал: в этом особняке живет не просто оружие, а истерзанная душа, которая наконец-то получила право дышать, не боясь скальпеля в темноте. Джи еще долго стоял в пустом зале, глядя на глубокие борозды, оставленные в паркете стилетами Беля. Он понимал, что этот мальчишка никогда не скажет «спасибо» и не протянет руки для рукопожатия. В мире Варии благодарность измерялась тем, что тебе не перерезали глотку во сне, и сегодня Джи получил высшую степень признания от Принца — право дышать с ним одним воздухом. Он вышел из зала и направился в сторону кабинета Джотто. Ему нужно было доложить, что приказ выполнен, но на душе было странно пусто. — Ты выглядишь так, будто только что прошел через Чистилище и вернулся обратно, — раздался за спиной резкий, каркающий голос. Джи обернулся. Скуало стоял в конце коридора, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Его длинные серебристые волосы были растрепаны, а на щеке темнела свежая царапина от ножа Беля. Капитан Варии явно ждал его. — Почти так и есть, — глухо ответил Джи. — Твой офицер... он непростой человек, Скуало. Скуало издал короткий, лающий смешок и подошел ближе. Его тяжелые сапоги гулко стучали по камню. — ВРОООЙ! Неужели до тебя дошло? Ты, со своей верой в рыцарскую честь и благородную кровь, столкнулся с тем, кто эту кровь пускал из собственных родителей. Бел не «непростой». Он — выжженная земля. И если ты думаешь, что твоё «прости» залатало дыру у него в груди, то ты еще глупее, чем кажешься. — Я так не думаю, — отрезал Джи, выдерживая тяжелый взгляд Капитана. — Но я признал его право быть здесь. И я больше не встану у него на пути. Скуало на мгновение замолчал, его взгляд стал на удивление серьезным. Он оглянулся на дверь тренировочного зала, а затем снова посмотрел на Джи. — Знаешь... В его королевстве, когда он убил всех, его не преследовали как преступника. О нем просто стерли память. Словно его никогда не существовало. Словно он — призрак, который не смог умереть на операционном столе. Для такого, как он, быть «признанным» — это единственный способ чувствовать себя живым. Скуало хлопнул Джи по плечу — так сильно, что тот едва устоял. — Ты сделал доброе дело, дед. Хоть ты и зануда. Пойдем, выпьем чего-нибудь покрепче, пока Занзас не вызвал нас обоих на ковер за то, что мы устроили в его особняке проходной двор. Джи на мгновение задумался, а затем кивнул. — Идет. Но платишь ты, Капитан. За «мусорного деда». Скуало снова оглушительно захохотал, и этот смех, пронесшийся по коридорам особняка Варии, окончательно разогнал остатки ночного кошмара. Вечером того же дня Джотто зашел в комнату Беля. Принц сидел у окна, лениво вертя в руках корону и глядя на заходящее солнце, окрашивающее сад особняка Варии в кроваво-красный. Он не обернулся на шаги, но Джотто и не нужно было видеть его лицо, чтобы почувствовать — ледяной кокон, в котором Бел прятался от мира, стал чуть тоньше. — Он приходил, — коротко бросил Бел. — Ши-ши-ши... Смешной человек твой Хранитель, Вонгола. Склонил голову перед тем, кого вчера мечтал пристрелить. — Джи умеет признавать ошибки, — мягко ответил Джотто, подходя ближе и останавливаясь у окна. — Это требует большего мужества, чем стрельба из лука. Бел наконец повернулся. В сумерках его челка скрывала глаза, но уголки губ были приподняты в едва заметной, странной полуулыбке. — Он сказал, что я — выживший. Расиель бы взбесился, услышь он это. Он ведь всегда считал, что выжить должен только один, «правильный» принц. Ши-ши-ши... А теперь Принц сидит в своем собственном доме, а этот грозный лучник извиняется перед ним. Забавно. Джотто улыбнулся и посмотрел на раскинувшийся за окном особняк. — Знаешь, Бел... я благодарен тебе за то, что ты привел нас сюда. Не только потому, что нам нужно было убежище. А потому, что ты впустил нас в свой мир. Ты мог бы продолжать играть роль «безумного потрошителя», но ты позволил нам увидеть правду. Вонгола — это не только организация. Это люди, которые готовы делить с тобой твою ношу, если ты позволишь им подойти ближе. Бел промолчал, снова отвернувшись к окну и глядя на свои владения. Он был тем, кто открыл двери этого особняка для Первого Поколения, и теперь, кажется, он впервые не жалел об этом решении. — Ши-ши-ши... Просто Принцу надоело, что в этих коридорах слишком тихо, — пробормотал он, прикрывая глаза. — Но не привыкайте, Вонгола. Если вы начнете мусорить, я скормлю вас Скуало. Джотто тихо рассмеялся, понимая, что это — лучшая форма гостеприимства, на которую сейчас способен Бельфегор. В тишине комнаты ясно слышался спокойный, уверенный стук сердца, которое теперь было защищено не только ножами, но и чем-то гораздо более прочным.