Tres

В тот год, когда мы с Сакамичи закончили школу, лето было особенно холодным. Западные ветры принесло нам море, и ее летняя форма намокла под дождем после церемонии награждения. Мы шли домой по проверенной дороге, я вел велосипед – кататься по мокрому асфальту небезопасно. - Красиво, - говорила Сакамичи каждые пять минут, поднимая глаза на темнеющее небо, - Как красиво, Манами-кун. Я держал ее за руку, чтобы она не упала – но время от времени выпускал, она хотела показать мне то на влажные крыши, то на листья пальм, наполненные водой. Она смеялась, говорила без умолку, восхищалась всем подряд – и лишь когда мы осознали, что детство кончилось, наконец, замолчала – я, чтобы набраться смелости, Сакамичи, чтобы погрустить. Видите ли, у нас не осталось ничего – велосипеды стали нам малы, школьные гонки для нас завершились, а впереди не было ничего, кроме непонятной юности и тусклой старости. Ни-че-го. - Я не буду поступать в институт, - сказала Сакамичи, когда мы сидели в ее доме, спрятавшись под котацу. – Особых способностей у меня нет, - тихо добавила она. Я накрыл ее руку своей. Мысль во мне росла и заполняла меня полностью – невыносимая жажда обладать ею прямо тут и сейчас заставляла меня задыхаться. Я выложил письмо от Токийского университета на стол. Меня уже зачислили на первый курс медицинского университета – и Сакамичи знала об этом. Наши пути расходились, но я не был готов принять это. В сущности, я не торопился и все обдумал – но ее спокойное лицо заставило окончательно решить что-то внутри себя. Перед ее глазами стояло неясное будущее, но где-то там, вдали, еще виднелась широкая улыбка Того человека, и я не мог позволить ей снова увидеть ее. - Выходи за меня, - сказал я негромко, - Я заберу тебя в Токио. Мама Сакамичи, которая хотела предложить мне чаю, радостно кивала, когда я рассказывал о радужном будущем, ее отец не оторвался от своей газеты, и только моя теперь уже невеста никак не могла поверить – это не надолго, это навсегда. Я увидел Его в августе в последний день занятий первого семестра. Он шел мне навстречу, и я бы не узнал его, если бы не протяжный голос, широкая улыбка. Мидосуджи не скрывал удовольствия. Он стал выше, раздался в плечах, снова сменил прическу. Учился в спортивном университете, входил в сборную префектуры. И – шел со мной, в мою квартиру, не отступая ни на шаг – и виделось в этом мне то же преследование на первых межшкольных. Он исследовал меня, чтобы обогнать на перерыве. Чтобы проиграть – и взять реванш. Он следил за мной. Беременная нашим первым ребенком Сакамичи открыла дверь – и улыбнулась. Но улыбнулась ему. И только сейчас я понял – Мидосуджи уже бывал в этом доме. И ему тут были рады. *** Он ее тоже любил, но по-своему. Не так, как любил ее я, ее семпаи, ее родители. Он просто любил ее, как любил велосипед, победы, еду и свои детские воспоминания. Сакамичи, конечно, делала между нами различия, мне она была женой, ему – всего лишь его любовью. И все-таки сердце ее было закрыто, а в глазах на дне плескалась радость. Она хотела видеть его. Она была рада ему. - Мидосуджи-кун хороший, - говорила она уверенно, - Он честнее, чем хочет казаться. И искреннее. - Да, - соглашался я. – Да. Ее руки касались моего лица, глаза обещали мне что-то, что я не мог прочесть во взгляде, пальцы тихо водили по коже. Она жалела меня, себя, наше будущее, мечтала дать мне то, что я заслуживал, устроить мир во всем мире – и по-прежнему оставалась всего лишь беременной женщиной сто пятьдесят три сантиметра ростом. - Прости, - говорил я. – Давай спать. Во сне я видел первые межшкольные, только наоборот. У дерева в одиночестве стоял, а по трассе мчались Сакамичи и Мидосуджи, то обгоняя друг друга, то уступая друг другу – и лица их сияли. *** Он пришел ко мне сразу после того, как я отправил ее в Чибу – готовиться к родам. В Токио больницы стоили дорого, и помогать ей тут было некому, в Чибе же ее ждала мать, ждали школьные друзья. Сакамичи вынашивала беременность легко, она была создана для материнства – большие глаза ее сияли, сердце трепетало, а пальцы без устали вязали, шили, готовили. - Привет, - сказал он. – Один? - Ты прекрасно знаешь… - выдавил я из себя. Он прошел, хотя я не приглашал его. Сел и налил себе холодный чай. Грубый. Неотесанный. Несправедливый. Я сел напротив, потому что теперь, когда мой ребенок и моя жена были далеко, мог говорить с ним начистоту. Я был готов дать ему бой – и пальцы мои сжались от волнения, я был рад, я был отчаянно рад наконец высказать ему все, что я думал о нем. Но вместо того он улыбнулся и взял со столика свадебную фотографию. - Красивые, - сказал он. – Вы – кра-си-вы-е. - Заткнись, - перебил я его, - Заткнись, Мидосуджи. Он посмотрел на меня, и впервые в его взгляде я прочел то, что раньше прочесть не мог. Об этом самом говорила мне Сакамичи, за это самое она и выбрала его, а не меня. Он поправил волосы и улыбнулся. - Я ее заберу, - сказал он невзначай. – Прости, Ма-на-ми-кун. Мы покатились по полу, отчаянные и злые, стараясь задеть друг друга побольнее, я бил его по его счастливому лицу – он старался пнуть мои ноги, то, что нас раздражало друг в друге, то, чему мы завидовали друг другу. Когда драка кончилась, и я повел его смывать кровь, а он пошел на кухню варить мне ужин, зазвонил телефон. Трубку взял Мидосуджи, он говорил без ужимок и быстро. В ту ночь у меня родилась дочь, и узнал я об этом от того, от кого узнать не должен был.