Tres

- Ноа… - я аккуратно разворачивал сверток, потом рассматривал маленькие пальцы – вдруг они будут похожи на Его… Дочь беззубо улыбалась мне, и я понимал, насколько я ошибаюсь. Такой улыбкой могла улыбаться только моя кровинка – в ней, в этой самой улыбке, я читал любовь к свободе, к Сакамичи, к скорости, к вершинам. Я полюбил дочь сразу и навсегда, как в свое время полюбил Сакамичи. Мы стали с ней семьей намного раньше и намного дольше, чем с Сакамичи. Сакамичи любила не только меня, и я не мог судить ее. Она была искренней и подарила мне счастье, но у нее было слишком большое сердце, в котором было слишком много свободного места. Я понимал – однажды все кончается, и это, то, что между ней и Мидосуджи, тоже кончится. Я мог только перетерпеть это, переждать и дальше строить свой воздушный замок. Но я переоценил свои силы, проиграл раза три или тридцать. Сакамичи умирала от чувства вины, снова и снова обещала мне покой и негу – и проигрывала, уступала, терялась в очередной раз. Я любил ее и прощал ей все ее душевные терзания. Нашим браком я однажды отнял у Сакамичи и скорость, и свободу – и теперь возвращал ей долг. Нехотя. С Ноа на руках. - Когда-нибудь, - шептала она мне по ночам, когда я сжимал ее бессильно в руках. – Когда-нибудь, Манами-кун, я отплачу тебе всем. Я слушал ее и верил ей. Но знал – и наша вера, и наше чувство ничто перед великой силой или проклятьем, зовущимся любовью. *** Это случилось после очередной гонки, устроенной нашим управлением по делам молодежи или еще кого-то там. Я пошел туда от тоски, от ощущения безысходности, от желания найти, наконец, выход – ибо лучше всего я находил его там, на вершине. Мидосуджи пошел туда, чтобы в очередной раз низвергнуть меня. Он выигрывал почти все гонки в то лето, я до сих пор зову то лето лучшим для него. - Ма-на… - выкрикивал он, - Меррррзззззость! Он кричал, оскорблял меня и других, парировал, качался на колесе, почти падал, поднимался, унижал и себя, и те места, которые мы пересекали на двух колесах. А потом внезапно отстал, умильно дожидаясь меня. Заглядывал мне в глаза и хихикал. Я смотрел на него и не чувствовал ни тоски, ни ненависти. Усталость. Одну только усталость. - Это Ноа, - сказал я, достав из кармана маленькое фото, - Моя дочь. Наша дочь. - Всего лишь розовый младенец, - пожал он плечами, - Такой же слабый, как и ты. Он набрал скорость и исчез за поворотом. И тогда единственный раз за все время я почувствовал и его ревность, и его тоску. Она слышалась – да что там – она кричалась в каждом движении его колеса, в каждом жадном вздохе. Я достал фото своей дочери и еще раз посмотрел на него. - Ты прав, Мидосуджи, - вырвалось у меня, - Она всего лишь розовый младенец. Слабый, как и я. Мне стало смешно. Я остановился у дерева, бросил шоссейник у дерева и ушел вглубь зеленого луга, простиравшегося до самого Токио. Я лег в траву и задумался. Мне показалось – не было ничего в моей истории, ни тех лет, проведенных с Сакамичи, ни этих, которые я провожу без нее. Я думал, думал долго, пока не уснул. А когда я проснулся, и в сумерках пошел искать дорогу домой, я увидел огни скорой помощи и журналистов. Мидосуджи победил. Но сразу после победы он не остановился – он погнал дальше, пока не ударился о большой фургон и не разбился. У здания госпиталя я увидел его тренера и его команду. Но не одних. Моя жена сидела на лавочке и горько плакала, судорожно сглатывая, комкая свою юбку, забывая и о кольце на пальце, и обо мне, и о… Не сдерживаясь и не говоря ни слова, я бросился домой. Ноа спала в своей колыбели, убаюкиваемая лишь легким дуновением ветра в распахнутые окна, она была совсем одна, маленькая и слабая. Надежно запертая дверь и брошенная на столе записка. Мне. Моя жена, моя маленькая и лживая жена, убеждала меня, что ей срочно пришлось навестить свою приболевшую подругу. - Я дома, - сказал я Ноа, когда брал ее на руки. Она открывала свои большие мутные со сна глаза, чмокая беззубым ртом – и не узнавала меня. Младенец. Розовый. И глупый. - Я дома, - повторял я, заливая слезами ее рубашонку, и письмо. *** Сакамичи собрала вещи быстро. Она пыталась убедить меня отдать ребенка ей, но я не стал ее слушать. Ноа сидела в свои шесть месяцев и улыбалась нам обоим. Ее маленький мир рушился. Но она – Ноа – оставалась. Это было главным. - Она моя дочь, - пыталась вразумить меня Сакамичи. - Она ее дочь, - вторил ей Мидосуджи. Он стоял за ее спиной, хромая и улыбаясь. Но хромал он искреннее, чем улыбался. Он не радовался. Напротив, он был по-своему несчастен. Исчезало соперничество. Исчезал смысл. Сакамичи и без того принадлежала ему, а теперь ему приходилось брать ответственность. Я смотрел на них и представлял, как они проводят свое время. Она готовит ему – без сомнений – готовит, стирает и убирает. Это лучшее, что она может сделать для него. Они ездят на велосипедах. Говорят. Иногда спорят. И спят – это точно – очень много спят вместе. Моя жена в постели неумелая и скромная. Таких, как Мидосуджи, это возбуждает. После родов ее грудь стала больше, а губы темнеют, когда она кусает их от смущения. Он будет кусать их сам. И наверняка сделает ей еще больше детей. Он захочет получить то, что есть у меня. - Ноа, - сказала Сакамичи и заплакала. Я смотрел на нее, слушал ее сдавленный голос, и вдруг пожалел ее. - Если захочешь вернуться, возвращайся, - сказал я. Сакамичи и Мидосуджи одновременно кивнули мне.