Tres

Мне было сложно, но я привык к сложностям. Раньше из-за того, что их в моей школьной жизни не было, я создавал их сам, ваял по образу и подобию. Теперь же – я просто плыл по течению. Ходит в университет. Ел. Спал. Пил. Растил Ноа. Ноа – вселенная. Голубые звезды в обрамлении ее темных волос. Большие глаза. Сердце, пронизанное предательством матери. Гордость и светлое будущее. Я разрывался между желанием спрятать ее от целого мира – и желанием же миру показать. Ноа прощала мне мою слабость. Мать – нет. - Ноа, доченька, - Сакамичи давила из себя слова, но в глазах сияла тупая ограниченная радость. Сакамичи любила. И была любила. В ее жизни эти две странные грани совпали, разве мог я винить ее за то? Я прощал ее дважды и трижды, а она проходила мимо меня. И – оступалась. У Сакамичи больше не было принципов. И меня не было. - Когда я с ним, я умираю, - говорила она, иногда, задыхаясь от желания вымолить мое прощение – которое, в сущности, ей не было нужным, - Но он нуждается во мне, Манами-кун. - Мы тоже, - честно говорил я, содрогаясь от ненависти и презрения к самому себе, - Мы. Тоже. - Да… - соглашалась она. Руки ее складывались, она звала ребенка, но Ноа не шла к ней, только смотрела большими голубыми глазами мимо нее, сквозь нее. – Но он больше, - вырывалось у нее. Мидосуджи приходил к нам снова и, стоя у двери, называл меня оскорбительными прозвищами – подобного отчаянья я не чувствовал в нем, даже когда проезжал мимо него на межшкольных. Сакамичи была его любимым чувством, но не единственным – а меня он потерял, просмотрел, проиграл. *** Я дважды отдавал ей Ноа на выходные, один раз на новый год, другой – в период сессии. Ноа шла неохотно, она плакала на руках родной матери, а Сакамичи до сих пор не умела поменять ей подгузник. Я был в завалах, анатомия висела на волоске и выхода не было. Возбужденная от такого счастья Сакамичи неловко держала упирающегося ребенка и обещала мне позаботиться о ней. Мне. Отцу. Она. Мать. Я вернулся домой в сумерках – я перешел на третий курс. Счастье охватило меня, и я сидел возле дома, наслаждаясь летней ночью. Вдыхал теплый воздух и никак не мог понять – кто я, что я, почему я… - Я люблю ее, - наконец, признался я самому себе. Ее. Сакамичи. Я сам ее создал, из той маленькой школьницы. Я сделал ее женщиной. И матерью. А значит – я обязан был защитить ее, даже от самой себя. Я шел по улице и не слышал даже собственного сердца. Во мне зрела злость, сила стекала по пальцам, я шел говорить и брать себе свое – и убивать. Я шел убивать. Много позже, когда меня спросят, я не смог ответить. Почему я, за что ее – никто бы не догадался. Просто во мне, утонувшем в заботах о ребенке и учебе, проснулся мужчина, зверь, добытчик, первобытное существо. Я хотел вернуть ее – ее вернуть – вернуть к себе, и эта цель смешалась с пустотой внутри и превратилась в ничто. И тогда погасший и сонный я вдруг проснулся – и теперь уже не мог уснуть, как не хотелось бы. Я мечтал вернуть ее. Себе. Себе и маленькой Ноа, у которой режутся зубы, пока ее мама отдается двухметровому велосипедисту. Я шел и грел кулаки в карманах. Она сидела на лавочке, на такой же, на какой сидел и я, когда понял, что люблю ее. Она плакала и смотрела прямо и виновато, как могла смотреть только она. В ее глазах мелькала пустота, но она увидела меня и бросилась ко мне – потому что только я мог спасти ее. И все исчезло, испарилось. Она говорила, но я не слышал ее – я слышал снова свое сердце и свой разум. - Где Ноа? – спросил я. - С Акирой, - просто сказала она. Она звала его по имени. Моя жена. - Меня он выгнал, - добавила она. – Ноа плачет, когда я рядом. В тесной квартирке, которую они снимали, я обнаружил Мидосуджи и своего ребенка. Они играли в кубики, передвигая награды Мидосуджи. Ноа смеялась, а он щекотал ее кончиком пальца. Я протянул руки – и ребенок сделал два неловких шага ко мне прежде чем упасть. Но и не упасть – потому что Мидосуджи подхватил ее. - Не приводи ее сюда, - сказал он. – Она отвратительный ребенок. Я засмеялся. Сакамичи бросилась к своему принцу. Я был не нужен ей – как и она – нам. В следующий раз я виделся с ней на похоронах восемь лет спустя. Сакамичи смотрела прямо и укоризненно, но вины я не чувствовал. *** Мы с Ноа провели эти годы не в Токио – я его покинул. В городе, где все напоминало мне о коротком моем браке, мне места не было. Ноа росла, и я должен был зарабатывать больше, чтобы дать своей дочери все, что ей требовалось. Большего она и не просила. Она вообще была удивительной. Лучше чем я и ее мать. Намного лучше. - Папа, - говорила она. – Я готовлю тебе бенто. Пообедай на работе. Я целовал лицо Сакамичи, гладил волосы Сакамичи – и радостно убеждался, что передо мной не Сакамичи, а Ноа. Моя Ноа. Это как моя Сакамичи, но моя по-настоящему. С матерью она виделась редко, я – никогда. Ноа не любила Сакамичи так, как я. Мы жили на берегу моря, в маленьком городке, больше похожем на деревню. Сакамичи и ее новый муж – в столице. Новый муж был новой звездой велоспорта, новой надеждой Японии и новым просто. Я был старым. Первым, но старым или бывшим – называйте, как хотите. У меня была Ноа и место терапевта в клинике. Старики, дети, мужчины, женщины – я их лечил. Ноа училась в школе. Все честно. - Твоя мать сейчас могла бы дать тебе больше, - иногда говорил я. – Не хочешь пожить с ней? - Не-а, - лениво говорила Ноа, быстрые ее пальцы мыли посуду, стирали одежду, завязывали шнурок. – Не-а. Она целовала меня детскими губами, обещала принести мне пятерки, варила рис и кормила нашего кота. Маленькая женщина – главное мое богатство.