Tres

В то лето, когда у Ноа появилась мачеха, я был особенно разбит – умер мой самый первый пациент, мальчишка с редким синдромом. Решив, что моя дочь не должна видеть мои слезы, я отвез ее к матери. У Ноа были каникулы. Она упиралась и требовала себе свободы, которую я ей не давал. Большие материнские глаза кричали мне о не любви к ней же, к матери. И все-таки я отвез ее на вокзал, посадил в поезд, поцеловав на прощание. Ничтожный, я пытался сберечь Ноа от самого себя – и губил ее. Пил я много. После отъезда дочери наш дом заглох и превратился в дым. Я пил, пытаясь в саке разглядеть собственные слабости, захлебывался от жалости к самому себе. Я презирал себя, но в этом не было смысла. С портрета на стене на меня смотрела не Ноа уже – Сакамичи. Она предала меня. А потом уже и все – предали. Мир, умерший мальчишка, дочь, велоспорт. Я пил и пил, отчаянно срываясь, а потом наивно решил, что умер – но остался жив. И лишь когда соседи вызвали мне же, врачу, скорую, я понял, что теряюсь. И мне впервые не понравилось. Я терялся не в горах и на меня не смотрели любимые круглые глаза. Я взял себя в руки - пошел на телефонную станцию подать телеграмму Ноа. Ей пора было возвращаться. Вернулась не Ноа. У телефонистки были большие круглые глаза и очки, но это была на Сакамичи. Она внимательно смотрела на меня, пока я не узнал ее. Старосте раньше шло ее прозвище, теперь ей шло другое. И все-таки это была она. Она обрадовалась – что я узнал ее. Я обрадовался – что она не сразу узнала меня. Мы выпили по пиву в душной столовой. - Сангаку, плохо выглядишь, - честно призналась она. Честность всегда была ее чертой, но я признавал ее право. У старосты теперь были короткие локоны, у меня – щетина и белый халат. Мы простились, но она почему-то настойчиво напросилась в гости. И пришла. Не одна – с собой принесла ведра, тряпки, старые газеты, краску. За полтора часа она успела превратить мой дом в мой же дом. Вычистила все углы, помыла пол, выбила паласы и циновки, приготовила ужин. Чудное волшебство – на такое способны только женщины, Сакамичи, Ноа и староста, например. Я сидел на диване и смотрел на нее, пытаясь понять, зачем она делает все это, зачем убирает фотографии моей дочери, мои бутылки, складывает то, что должно лежать просто так. Тиран по своей природе, староста и сейчас пыталась переделать меня, как раньше. Не пропускать занятия, приходить вовремя, а сейчас складывать одежду, забыть про саке, Ноа и пациентов. Она повернулась ко мне, ища моего одобрения. А потом, когда закончила, потушила свет. Она сама раздела меня и разделась, а я все смотрел и ждал, что еще она сделает, как еще поступит. - Сангаку, я обещаю, - сказала она. – Я буду лучшей женой, чем она. Кто это «Она»?.. Лучше? Как это лучше? И зачем? Староста лежала на спине, поглаживая меня руками. Я вспомнил ее тесный дом в наши школьные годы, белые трусики, ее слезы. Теперь она была взрослой, но ее, взрослую, я не желал как раньше. Я входил в нее по инерции и не понимал ее экстаза, ее выражения отчаянной радости на лице. Она смеялась, смаковала свои стоны, просила меня сделать пошлые вещи – и снова боялась, что я провожу ее дома и уйду навсегда. Мне стало неприятно. Мой член сжался, и я просто лег рядом, чтобы больше не осквернять ее своим равнодушием. - Прости, - сказала она тогда. Она плакала, потому что снова проигрывала невидимой Сакамичи, а я только теперь понял это. - Прости, - тихо повторила она. Я сделал предложение старосте через пару дней. Коротким звонком я велел Ноа возвращаться ко дню церемонии бракосочетания. Она помолчала прежде чем ответить мне. *** Староста внесла новое в нашу жизнь – она была тираном, но такой ее и принял мой дом. Он был смят ее маленькой ногой и пал ниц пред ней. Староста перекрашивала стены, строгала шторы, меняла занавески. Она была страстна и целеустремленна. Мечтала стать лучшей, как она говорила. Мы спали вместе каждую ночь, говорили обо всем – так лучше для семейной жизни, как она считала, и ужинали втроем, даже если я задерживался. Восьмилетняя Ноа смотрела на старосту без энтузиазма, но претензий не высказывала. В конце концов, с ее узких плеч сняли часть обязанностей, а на мой узкий палец надели кольцо. Ноа слишком рано начала брать на себя ответственность. Она была даже благодарна старосте. - Зови меня мамой, - попросила та после нашей свадьбы. Она уже забыла о том, что проиграла Сакамичи, и торжествовала. - Я не могу, - пояснила моя дочь, - Моя мама в Токио. На лице старосты появилось смятение, она посмотрела на меня, ища моей поддержки, и тут же нашлась. - Тогда я буду твоей мамой тут, - весело решила она. – Зови меня мамой. Она не умела слушать и не хотела этому учиться. - А тебе обязательно жить с ней? – тихо спросила меня Ноа, - Она перенесла мои вещи и готовит брокколи. Я ненавижу... – тихо добавила она. – Брокколи и такое обращение. - Не знаю, - честно признался я, - Но вдруг тебе с ней понравится? Ноа вползла в мои объятья, затихла и тихо покачала головой. Она предугадала мои следующие слова и заранее отказывалась от поездки к матери. Мать она по-прежнему не любила. Ноа любила меня. - Ребята... Ужинать! – отчаянно весело сказала староста, аккуратно разбивая наши объятья, - Дорогой, я разрешила Ноа-чан ночевать у подруги сегодня, - добавила она. По лицу дочери я понял, что у Ноа планов таких не было. Мы занимались любовью с моей новой женой всю ночь, снова и снова, почти до изнеможения. А на утро, когда солнце, наконец, осветило наш новый скучный дом, она счастливо объявила мне, что скоро родит мне ребенка. - Нашего ребенка, - радостно сказала она. – Нашего. Мое и твоего, Сангаку. Нагая, с торчащими еще от возбуждения сосками, она смотрела на меня – и не получила той реакции, о которой мечтала. Вместо того в дом, не обращая внимания на спертый запах и полумрак, вбежала моя дочь. - Я еду в Токио, - закричала она. За ней тенью неощутимо продвигался длинный человек с отвратительно знакомым лицом. - Ма-на-ми-кун, - сказал он. - Мидосуджи, - отозвался я.