Tres

Когда-то давно, еще до того, как Сакамичи стала моей и Его, я столкнулся с Мидосуджи на соревнованиях. Он обогнал меня и был счастлив. Я был счастлив тоже – и это понравилось ему. Тогда он признался, что только мое соперничество скрасило соревнования. Он смеялся и презирал меня за проигрыш ему. Я смеялся и ненавидел себя. Я жал ему руку, он – мне. Мы восхищались друг другом. В поезде было тихо. Ноа сидела рядом со мной и косилась на меня. Я знал, что ей не нравится староста. Я знал, что она не хочет жить со старостой. И еще я должен был сказать Ноа, что у меня и старосты будет ребенок. Мы ехали к Сакамичи – и я решил сказать позже. Мидосуджи сидел напротив и скучал. Он зевал, когда мы проезжали мимо моря, не восхищался рисовыми полями, как часто делали городские жители. Он презирал все, кроме скорости, он был равнодушен ко всему, кроме моей бывшей жены. Ноа села рядом с ним, показывая ему указатели – и он оживился. Разглядывал пальцы моей дочери, представляя, наверное, ее на велосипеде. - Ноа ненавидит велосипеды, - отрезал я. – Она будет врачом, как ее отец. - Почему? – спросила дочь. - Потому что твой отец при-ду-рок, - ответил за меня Мидосуджи. Мы сцепились, но нас некому было разнять. Ноа не испугалась. Она смотрела на нас, как когда-то смотрела на нас Сакамичи. Потом отвернулась – море, поля казались ей куда более интересными. - Как Сакамичи? – тихо спросил я. Мидосуджи сплевывал кровь и хмурился. - У нее рак, - сказал он спокойно. – Она беременна. Я поднял на него взгляд, но никак не мог поймать его собственный. Внутри меня поселился страх, он ширился и поглощал меня. Я судорожно сглотнул – и застыл. Мидосуджи сжал кулак – но в лице не изменился. - Мы от него избавимся, - сказал он. – Химиотерапия все равно убьет этого ребенка. И ее убьет. Она хочет увидеть твою дочь. Но больше – тебя. Ей нужно видеть тебя. Было нужно видеть все это время… - добавил он. Он говорил негромко, но я слышал его голос, как вчера ночью слышал колокол на маяке, слышал стоны старосты, слышал собственное отчаянье. Я вспомнил – Сакамичи, ее улыбка, ее мягкие пальцы, ее уверенность… Я снова вцепился в воротник его рубашки, но уже не вырывался. И сдачи не давал. - Она умрет, - сказал он спокойно и уверенно. – И я умру после нее. Но Ноа останется. Он погладил меня по голове и усмехнулся. - И ты останешься, - прибавил он. Мы приехали в Токио на рассвете и остановились в доме у Мидосуджи. В окружении его кубков и грамот моя маленькая дочь спала, потом убирала футон и протирала пыль. Спокойно и без указаний она приготовила нам завтрак и постирала одежду Мидосуджи. - Хочу, чтобы дома было чисто, когда мама вернется, - тихо добавила она, когда я подошел к ней. *** Сакамичи нас не дождалась. Она впала в кому сразу после того, как из нее достали полуживое ее дитя. В беспамятстве она звала то Мидосуджи, то меня – но никак не могла позвать своих детей. Ноа не плакала, не задавала ненужных вопросов, она тихо сидела на моих коленях, прижимаясь ко мне. - Давай навестим братика, - шепотом попросила она. – Я хочу увидеть его. - Потом расскажу маме, какой он ее ребенок, - по-взрослому сказала она. Я заплакал. Моя дочь обняла меня теплыми руками. Мидосуджи сел рядом. Так мы и просидели до утра на лавочке перед госпиталем. Ребенок Мидосуджи и Сакамичи был маленький и слабый – у него были темные волосы и глаза. Он походил на своего отца – не на мать. Я разрешил Ноа постоять еще у его кувеза. Домой мы шли втроем. Мидосуджи шел рядом и молчал. Моя маленькая мудрая дочь свободной рукой взяла его за руку. *** Староста звонила мне всю ночь и требовала меня вернуться. Она понимала ситуацию и не была бессердечной, просто пыталась сберечь свое счастье – и проигрывала снова. - Я люблю тебя, Сангаку, - в отчаянье плакала она. – Я ношу твоего ребенка. Вернись. - Ноа тоже мой ребенок, - говорил я ей. – А Сакамичи… - Сакамичи? А как же я? Она рыдала во весь голос – выкрикивала оскорбления, бросала трубку и перезванивала. Ноа слушала ее вопли на коленях у Мидосуджи. Она приняла того, кто увел ее мать из семьи, но принять и понять ту, что пыталась стать семьей нам с ней, не сумела. Вечером того дня, когда Сакамичи вышла из комы, кончился мой отпуск. Я уволился с работы и попросил риелторов продать мой дом. Я был нужен здесь, в Токио, той, что предала меня. И ему, Мидосуджи. Ноа одобрила мой выбор. Собственно, это был, в первую очередь, ее выбор. - Ты меня не любишь? – тускло спросила староста по телефону. – Но может, полюбишь еще? - Прости, - ответил ей я. – Прости меня. Я вернусь к ребенку… Позже, когда… - Нет ребенка, - услышал я тихий голос. – Я тебе лгала. Не возвращайся, Сангаку. Она зарыдала и бросила трубку. Ночью она перезвонила, но трубку я больше не брал. Ноа спала рядом, с другой стороны спал Мидосуджи – я не мог будить их.