Gulp of air

Наверное, влюбиться в Чонгука было самой большой ошибкой за всю тэхёнью жизнь. Его не одобряет буквально никто: ни преподаватели в университете, ни студенты, ни прохожие – хотя, казалось, им-то какое дело? Родители, как чонгуковы, так и тэхёньи, тоже посматривают свысока и твердят что-то о том, что Чон Чонгук странный, что Чон Чонгук – не пример для подражания. По мнению мамы Тэхёна – так точно. От Чонгука за милю несет никотином, глаза у него подведены черным карандашом, а волосы выкрашены в насыщенный бордовый цвет. А еще он пьет, ТэТэ! Ты слышишь меня? Что может быть хуже? На взгляд Тэхёна, хуже может быть что угодно. Одиночество, например. Когда даже родственники безразличны к твоим проблемам, когда рядом с людьми некомфортно просто потому, что знаешь – никто из них даже не посмотрит в твою сторону, даже если ты сдохнешь прямо посреди дороги. Может, поэтому он и сбегает к Чонгуку. Тому, по крайней мере, не все равно, что происходит с Тэхёном. Чонгук понимающе улыбается, приобнимает за плечи и просто молчит. И Тэхён, обычно излишне разговорчивый, пытающийся заполнить пустоту вокруг и внутри словами, молчит вместе с ним так, что вдохи-выдохи совпадают. Тэхёну с ним так уютно и комфортно, как никогда и ни с кем не было. А потом Тэхён обнаруживает себя у Чонгука дома и сам не понимает, как так вышло. Часто-часто моргает – вдруг это все сон и ничего на самом деле не было? Но Чонгук – вот он, живой и теплый. Все так же обнимает и уютно молчит. Курит по утрам, едва-едва проснувшись, глядя в потолок. Пепел сигарет, сгорающих почти до основания, осыпается на тонкий изгиб ключиц, и Тэхён думает, что это самое прекрасное, что он видел в своей жизни. А потом Чонгук, докурив, обнимает его так крепко, что перехватывает дыхание, утыкается лбом в острые лопатки, и становится немножко не по себе – как в те моменты, когда Чонгук подталкивает к нему чашку горячего кофе, обхватывает свою узкими ладонями и начинает напевать незамысловатую детскую песенку, серьезно вглядываясь в Тэхёна. Кажется, в тексте даже проскакивает люблю, но, наверное, Тэхён просто сходит с ума. В один из мягких осенних дней Чонгук приносит домой тюбики с черной краской – бордовый цвет уже давно вымылся из волос. Приносит – и вручает Тэхёну. Тот по движениям – научился задолго до того, как выцвел бордовый – считывает: покрась меня, хён, а? И Тэхён красит – неумело, но до покалывания в кончиках пальцев бережно, старательно. И после – гордится тем, что Чонгуку понравилось, и в груди становится так тепло-тепло, что зябкая осень больше не страшна. Под Рождество Чонгук притаскивает настоящие еловые лапы, коробку елочных игрушек и мишуры. Тэхён светится от счастья, разбирая украшения и развешивая их по дому. Он наматывает на шею шарф из красно-золотой мишуры, хрипло смеется, щекоча ее пушистыми концами Чонгука. Тот поначалу отмахивается, больше в шутку, чем всерьез, а потом притягивает к себе Тэхёна за эти самые концы шарфа-мишуры. Во взгляде Чонгука плещется пугающая неуверенность. Тэхён смотрит в ответ не моргая, затаив дыхание, ожидая чего угодно. Поцелуи Чонгука терпкие, как дым его любимых сигарет. Наверное, не влюбляться в Чонгука было бы глупо.