Ветвь мира

Старший лаборант кафедры Витька Тарасов задержался на работе дольше обычного. Вообще, он достаточно часто задерживался. Хотя иногда старался сбежать вовремя или пораньше. В такие дни у него были свидания. Чаще всего, они не приводили ни к чему большему, кроме случайного секса. А ещё чаще даже до секса не доходило. Парни всё попадались не такие, как он хотел. А он тоже, наверное, не соответствовал их ожиданиям. Маленький, щуплый, не шибко красивый, ничем не примечательный и весь такой несуразный. Но Витька никогда не унывал. За что его любили друзья и редкие задержавшиеся любовники – за добрый и отзывчивый характер и хорошее настроение почти всегда. Витьке везло-не везло с переменным успехом. То сорвет «куш» от судьбы, то огребет по полной. И все через призму здорового пофигизма. Витька хотел было уже идти домой, но пошёл в сторону туалета, отлить на дорожку, чтобы не бегать потом в дороге с вытаращенными глазами и мыслью «куда б, куда??!» искать какое-нибудь дерево. Тарасов вообще не любил подобные ситуации, полагая, что везде и всегда надо оставаться прежде всего человеком, а не животным, действующим на одних инстинктах. Может, именно поэтому у него и не складывалось с партнерами, когда они хотели животных инстинктов, хорошего чистого траха, простого секса, Витьку всё тянуло на какую-то романтику, возвышенность с претензиями на одухотворенность, за что и огребал непонимание. Сделав все свои неотложные дела, а заодно и умывшись, счистив со своего лица вековую пыль древних книжных изданий, Тарасов уже направился к выходу, когда вдруг остановился, затаив дыхание, прислушиваясь к звукам. Было уже поздно, горел только тусклый дежурный свет. В середине коридора мигала собирающаяся перегореть лампа. Ни души. И в этой наряженной тишине раздавались тихие всхлипы. У Витьки волосы на затылке зашевелились. Ну прям фильм ужасов. А у него ни фонарика, ни монтировки. Тарасов нервно сглотнул. Любопытство пересиливало. «Вот так и погибают лучшие из лучших в расцвете лет», - подумал Витька, осторожно приоткрывая соседнюю дверь в девчачий туалет. Вообще-то, женский был уже давно закрыт на ремонт, на его двери висела табличка, что девушки могут пользоваться туалетами этажом выше и ниже. Университет неохотно расходовал бюджетные деньги на хозяйственные нужды, поэтому туалет чинить не спешили. Ну как же, замена же есть. А то, что всем женщинам с третьего этажа приходилось пилить через весь этаж до лестницы, спускаться вниз или подниматься наверх и идти до места назначения – ну так когда это кого волновало. Странно, что дверца закрытого на ремонт туалета оказалась вскрытой. Витька толкнул дверь, болезненно всматриваясь вглубь темного помещения. Света внутри не было, но звук шел именно оттуда. У Тарасова даже руки вспотели. Он нервными движениями достал мобильник, чтобы подсветить. - Эй, - позвал он внутрь, делая шаг в густую темноту. – Кто здесь? Наверное, это самое глупое, что можно было сделать. Как показывают в фильмах ужасов, от странных звуков из темноты надо бежать без оглядки, и то не факт, что успеешь. А уж соваться в эту самую темноту и спрашивать «Кто здесь?» - это верх безрассудства и прямой путь на тот свет, причем, зачастую, довольно страшный, болезненный и долгий. Хотя кому как повезет. Но в ту минуту Витька об этом и не вспомнил. Ладони продолжали противно потеть, по спине бегали мурашки, ноги холодило. Тарасов сделал еще несколько шагов вглубь. Звуки затихли. Может, показалось? Но всхлипы до этого были достаточно громкими и резкими. «Тарасов, придурок, - сказал Витька сам себе. - Руки в ноги, и ходу отсюда.» - Здесь кто-нибудь есть? – продолжил он задавать идиотские вопросы темноте. И уже даже почти уговорил себя развернуться и уйти, когда на границе света от его мобильника краем глаза было замечено какие-то движение. Вот тут уж и впрямь волосы зашевелились, причем, не только на голове, но и по всему телу. Витька враз похолодел. Бежать, мелькнула мысль, быстро и далеко. Но в тот момент на Тарасова напал зверь по имени Ступор. И он застыл живым изваянием. Зато глупых вопросов больше не задавал. А всхлип повторился, где-то справа, не в предбаннике, а в районе кабинок. И шорох. А потом снова все стихло. - Эй! – позвал Витька, пребывая в каком-то странном отрешенном оцепенении. – Не бойся, не трону. Покажись. Кто бы говорил про страх, сам-то Тарасов боялся так, что поджилки тряслись. Кто бы объяснил ему, полоумному, что его так тянет туда, прямо в очаг опасности, как магнитом? Неужто природная склонность к мазохизму? Хотя до этого Витька за собой её не замечал, на всякие там бдсмные штуки партнеров реагировал без интереса и огонька. В тишине туалета, уложенного кафелем, шаги отдавались достаточно громко. Хотя Витька двигался с осторожностью. На грани обморока он преодолел пространство предбанника и, сглотнув, сделал шаг к кабинкам. В тусклом свете мобильника, который подло тускнел со скоростью затухающей спички, потому что телефон экономил энергию и уходил «в спячку», а функции фонарика в нем просто не было предусмотрено, о чем Витька сейчас очень жалел и пообещал себе мобильник сменить как только, так сразу, была видна разруха – сломанные перегородки, разбитые унитазы, мешки с цементом. Свет выхватил из темноты нос женской туфли. Потом ногу. А затем Витька, подошедший поближе, смог, пусть и не очень ясно, рассмотреть и их обладательницу. Она валялась среди строительного мусора, на грязном полу, покрытом строительной пылью, пытаясь забиться в угол. Тихонько вздрагивала и отворачивалась от света. - Тише, тише, не бойся, - Витька не знал, что и сказать. И откуда она здесь взялась, и отчего… Она отпихивалась руками, но Тарасову удалось высмотреть ее лицо. И ужаснуться. Оно было все разбито в кровь. А девушка испуганно жалась и рыдала. Теперь уже сил на сдерживания не было, и всхлипы нарастали, как снежная лавина. - Всё, всё! Тише! Все хорошо! Не плачь! Все хорошо! Ну тут надо было либо успокаивать, либо пытаться посветить. Тарасов мобилку убрал, от неё было мало толка, к тому же глаза уже привыкли к темноте, а внутрь всё же поступало некоторое количество света из коридора, темнота не была такой уж кромешной, какой казалось в самом начале непривычным после света глазам. Витька как мог обнял трепыхающуюся девушку, гладил по голове, продолжая бормотать успокоительные слова. - Всё-всё, не бойся, не обижу. Никто тебя не тронет. Ну, не плачь. Пожалуйста. Так они и сидели какое-то время, одни во всем коридоре старого институтского корпуса, на третьем этаже в ремонтируем женском туалете. Когда девушка перестала плакать, Витька оттащил её в мужской туалет, заверив, что тут никого нет, и если что, он на стреме. Она вымылась, смыла слёзы и проступившую кровь Витька не вытерпел, шмыгнул внутрь, не смог ждать в коридоре. Приподнял голову девушки за подбородок к свету, рассматривая рассеченную скулу и нижнюю губу. Тарасова немного потряхивало. Терпеть не мог ублюдков, которые женщин обижают. Как можно обижать того, кто от природы слабее? Хоть сам Тарасов никогда не отличался телосложением и силой, всё же прекрасно понимал, что от природы он всё-таки сильнее многих девушек, и это накладывало ответственность – уважать и защищать. Это было заложено природой. И никакая тяга к мужской ласке не могла это вытравить. Поэтому подобное отношение к хрупкому существу было глубоко противно Тарасову. Он ничего не сказал. А она не спросила. В её карих глазах, красных от слез, зажглось понимание его эмоций, почему-то Витька знал это сейчас – ей ничего не надо говорить, она всё прекрасно понимает. Она ни чего не говорила, всё, чего мог добиться от неё Тарасов, это утвердительные или отрицательные кивки. При этом она пыталась отвернуться, сильнее съежиться, хотя при её не маленьком росте это было трудно сделать. По осанке было видно, что она сутулится всё время. На улице было прохладно, всё-таки, начало осени. Витька безапелляционно накинул на девушку куртку. Она была выше его на целую голову. При том, что на ногах были лодочки почти без каблука. И платье в пол. Это платье Тарасову напомнило бабушкино, или даже пробабушки, такое, дореволюционное. Наверное, такие аристократки носили. Прежде, чем их всех повывели. Витька не знал, куда ее провожать, от медицинской помощи и посещения травмы она наотрез отказалась, говорить, что случилось, тоже. Поэтому они просто шли в тени кленов, листва которых стала темно-зеленой, ещё не спешила желтеть. Но этого в сумерках было не видно. - Ты, может, есть хочешь? – спохватился Тарасов. Она замялась. Потом отрицательно замотала головой. - А пить? На вот, - он протянул ей свой термос, в нем ещё оставался чай. Девушка молчала, задумчиво глядя на термос. Витька оттормозился, развинтил крышку, превратив её в стакан, вручил ей, выливая остатки ещё не совсем остывшего чая. Она не отказалась, выпила всё. - Еще хочешь? Купить тебе воды? Или, может, соку? Колы? Ты чего хочешь? Ответом опять был отрицательный кивок. Странная она была. И внешность у неё странная. Хотя интересная. Сложно, наверное, с ней. С неё, вон, слова не вытащить. Так они и дошли до корпуса общежития. - Так ты здесь живешь, в общаге? Она кивнула. - Тебе точно больше ничего не надо? – отрицательный кивок. – Зовут-то тебя как? – молчание. – Ну ладно, - пауза, - я пойду. Спокойной ночи. Пока. Витька постоял, а потом развернулся и пошёл. О крутке он вспомнил, но вернулся не за ней. Да хрен с ней, с курткой. А почему вернулся, Тарасов не знал. Наверное, точно так же, как не знал, зачем вообще полез в этот гребанный сортир. Вернулся к общаге, а она сидит, на пеньке-табурете, это местные студенты приспособили вместо седушек. Она увидела его, встала, протягивая куртку. - Я это… - пауза, неловкость. Он не знал, как с ней быть вообще. – Не за ней. Пошли. Тарасов протянул руку, девушка испуганно сжалась. - Да не бойся ты! – Витька раздраженно мотнул головой. – Если бы что хотел с тобой сделать, то уже сделал бы, когда мы были одни, там, где тебя уже никто бы не услышал… Сказал и сразу же пожалел о вылетевших словах. Губы её дрогнули. Сейчас опять будет истерика, понял Витька. Сделал шаг, заключая это горюшко в объятия, поглаживая по спине и волосам. - Ну что ты, прости, не подумав, сказал. Идиот. Прости дурака. И пошли. Нечего тебе в таком виде светиться, вопросы только будут. Пошли, я не далеко тут живу. Обещаю, не сделаю ничего плохого. Как уж ему удалось её уговорить, Витька и сам не знал. А главное, не знал, зачем ему это. Как будто ему мало бы своих неприятностей и проблем. Так нет же. Горюшко, найденное в учебном корпусе, было доведено до его однокомнатной хатки, доставшейся в наследство от бабушки, упихано в ванную, затем на кухню, где Тарасов силился её покормить. Она даже чего-то поклевала – разогретые нагетсы из макдака, пару штук съела, и помидорку. Ну хоть чаем её удалось напоить. Витька не спрашивал – налил черный и сладкий, без глюкозы и помереть можно. Перерыв аптечку, Тарасов ничего путного не нашел. Разве что успокоительное, от кого досталось – теперь уже и концов не найдешь. Однако ж пригодилось. Проверив срок годности и дозировку, Витька, подумав и просчитав, скормил девушке две таблетки, отправил её спать на свою кровать. Сам собирался залечь на диване в кухне. Вытянуться на нем в полный рост нельзя было, да где студенты только не пропадали, где только не спали. Переживём, решительно махнул рукой Витька, и направился было на кухню, когда девушка тихо прошелестела: - Слава… - Эээ… - остановился в дверях Тарасов. – Вообще-то, Витя. Виталий Тарасов, - представил он. Глупо это как все вышло. Но с ней вообще все было очень и очень странно. Она улыбнулась, впервые. - Слава, - повторила она. – Мирослава. Викторовна. Это было как-то неожиданно всё. И Витька не сразу сообразил, что к чему. Отвис, тоже улыбнулся. - Очень приятно. Спокойной ночи, Мирослава Викторовна. И ушёл спать на кухню на неудобном диване.