В созвездие Скорпиона (дневник обыкновенной школьницы)

1 июня Я шла к Надюше с большим страхом. Вокруг всё меня уже совсем не радовало. И чем ближе я подходила к школе, тем сильнее становилось во мне напряжение. Я поднялась по лестнице. Класс оказался закрыт! Её не было на месте, но в школе она была точно, так как в дверную щёлочку я увидела на стуле её белую сумку. Я ждала долго. Успела сходить в библиотеку. Вернулась, но Надюши всё не было. Горечь и раскаяние охватили меня. «Что я здесь делаю? Зачем я пришла? Я не нужна ей, не нужна..», — так грустно я размышляла, стоя у окна. Я почувствовала себя ужасно глупо. Вдруг послышались голоса, и в коридоре возникла её громадная высокая фигура. Мы поздоровались и вошли в класс. Она дала мне работу — разобрать все контрольные экзаменационные тесты и сложить их в аккуратные стопочки. Задача эта была практически невыполнимой, так как с момента, когда наше правительство приняло закон о ЕГЭ и до настоящего времени, тестов накопилось у неё несколько сотен. Сама она опять куда-то ушла. Немало времени прошло, как она вернулась. И почти сразу же мы пили с ней чай с печеньем, которое, кстати, лежало у неё на окне уже не знаю сколько времени и, видимо, ждало своего звёздного часа, но она предположила, что «ему ничего не сделалось». Разговариваем. Вдруг неожиданно для себя я предложила ей вымыть в её классе окна, было чувство, что их не мыли несколько лет. Я не знаю, почему мне так захотелось... это как-то само собой вышло. Стрелки часов быстро подползли к часу дня. Мы пошли домой, и я провожала её. Это были весёлые дни. Я пришла на следующий день с тряпочкой и всем необходимым для мытья окон. Взгромоздилась на подоконник и с энтузиазмом начала натирать стёкла. За два дня все три окна были мною добросовестно отполированы до блеска. Надюша не чаяла во мне души. Она говорила: «Смотри, не выпади в окно, а то меня в тюрьму посадят!» Я в ответ смеялась: «Не беспокойтесь, отскребёте меня потом от асфальта. Мне ведь недалеко падать, всего-то второй этаж. Ведь, знаете, я уже один раз падала...» И я рассказала ей про неприятное событие, произошедшее около восьми лет назад. Она была в шоке. Тогда все городские газеты об этом писали. Город у нас маленький, всего-то около пятидесяти тысяч человек с близлежащими деревнями — не было человека, который бы об этом не знал... Она сказала: «Почему ты никогда не рассказывала?» «Не пришлось как-то к слову..» Словом, этим июнем я была счастлива. Ведь этот июнь дышал ею, только ей, моей первой любовью... Потом Надюша уехала в Геленджик. Я вспоминала весь июль, как хорошо нам было вместе! Во всей школе — ни души! Только некоторые учителя тихонечко закрылись в своих кабинетах или собирались в столовой сплетничать или вести «светские беседы» о жизни. Мы бегали по коридорам, очумелые и безумные, гуляли после школы. Тогда вся пробудившаяся летняя природа вдруг оживала для меня: ветер пел, берёзы шумели так по-особенному.. Я не смела дышать, чтобы не спугнуть поток этого внимания к моей скромной персоне, я была счастлива... Но однажды, в один июньский день, я от неё ушла. Это было примерно так: пришёл её класс фотографироваться для выпускного альбома. Я встретила Надюшу у лестницы, она протянула мне ключ, наши руки соприкоснулись. Она смотрела на меня, и лицо её вдруг сделалось совсем каменное. Я ушла и ждала. Долго. Где она была? Потом пришёл её класс. То-то они удивились, увидев меня сидящей в полном одиночестве на парте. Меня взяла страшная обида и стыд перед её детьми. Не выдержав долгого сидения, я просто встала и безмолвно ушла. Сначала в библиотеку, потом домой. Но потом мне стало стыдно, стало казаться, что Надюша никогда не поймёт, почему я ушла, и будет теперь сердиться на меня. Гениальная идея последовала в мой мозг незамедлительно. Я решила завтра прийти к ней снова, но без предупреждения и... с букетом цветов, с букетом роз! Мне было тяжело на это отважиться, но от задуманного я отказываться не привыкла. В тот день у нас в школе проходил экзамен, Надюша сидела на первом этаже у входа и о чём-то беседовала с вахтёршей. Я наблюдала минут двадцать за ними, потом Надюша ушла в кабинет директора, я тоже направилась туда. Она вышла из кабинета и увидела меня с цветами. Что тогда с ней случилось! Она несколько секунд молчала и восхищённо глядела на меня. Я никогда не видела т а к и х благодарных глаз! Таких голубых и круглых от удивления глаз! Как она была красива в эту минуту! Она стояла и молча глядела на меня во всю синеву своих широко распахнутых глаз. И я глядела на неё и ничего не говорила. Через минуту она всё же нашла силы и проговорила с доброй насмешкой: «Ты что, с ума сошла?» Я говорю: «Да, как только увидела Вас в первый раз!» Она засмеялась. Потом мы прошли в фойе, и она, опустившись рядом со мной на кресло, рывком прижала мою голову к своей щеке: «Я тебя тоже очень люблю! Ах, как я тебя люблю!» И, сказав, на секунду сникла на моё плечо. А я глядела на её руки, держащие розы, и будто ничего не видела. И мне не нужно было больше ничего... А напротив нас сидела вахтёрша и ещё несколько человек, они всё это видели. Мне было всё равно, потому что я была счастлива. Ни тени смущения... Надюша уладила все свои дела и мы пошли гулять. Она сказала: «Сейчас будет совещание, меня могут хватиться. А я сбежала... Ты, наверное, думаешь, я дурочка?» Мне хотелось ответить: «Ты самая лучшая женщина на свете!» Всё это было как большой сон, потому что мне казалось, в жизни так быть не могло. Не могло быть т а к и х глаз, такого лица, таких слов. Т а к меня ещё никто никогда ни за что не благодарил. Надюша уехала в отпуск. Я была в тоске и считала дни до приезда. Четвёртого июля она вернулась. Я ждала телефонного звонка, но его всё не было. Мне было нестерпимо, но гордость не позволяла поднять трубку. Наконец я не выдержала... Мне ответил тяжёлый уставший голос, он не был уже таким серебряным и молодым, как раньше. Давно уже не был... Надюша сильно изменилась. Мне было её жалко. Может быть, так приходит старость? Может быть, это я её так состарила? А вдруг я и есть её смерть? Надюша тяжело говорила и стала меньше смеяться. И говорила она вещи странные, непонятные, ставящие меня в тупик: я не знала, что на них отвечать. 21 июля. Вчера вечером звонила Надюше, хотела попросить о встрече, но она отшутилась. Меня сильно беспокоит её здоровье, потому что Надюша сказала, что последнее время у неё появились боли в желудке и они всё усиливаются. Правда, она уверила меня, что пойдёт к врачу, но я всё равно беспокоюсь. Я не хочу, чтобы с ней что-то случилось, не хочу. Потом я звонила ещё раз, но был отказ. Через два дня — опять. Я плакала. Она меня не отталкивала, но нет ничего убийственнее безразличия. В этот раз она была совсем другой, мы долго говорили, но встречи снова не было, она перенесла назавтра. Завтра мы пойдём купаться. 27 июля. Она не звонила. Она опять промолчала, поправ все данные ею обещания. Я не обижена, расстроена, конечно. Меня так мучает: почему? В чём моя вина? И есть ли моя вина? Что я сказала или сделала не так? Лишь то, что попросила встретиться? Но могу ли я рассчитывать на одну единственную встречу? Неужели я многого прошу? Неужели ей проще беспрестанно отвечать на мои нудные телефонные звоночки, нежели сказать самой, чтобы я перестала её беспокоить? А быть может, Надюша действительно начала ощущать, как сильно я её люблю, и что это уже превратилось в безумие. С этой осени я уже не сплю целые ночи, потому что как только засыпаю, вижу во сне лишь её. Ведь я дарила ей розы, добровольно заточила себя в школе в её классе в её окружении на весь июнь. По целым часам выжидала её после уроков. Это её пугает. Сама она мне никогда не звонит, чтобы я и думать о взаимной тоске не могла, но на мои звонки отвечает и даже охотно и говорит с добротой. Но встреч боится. Ну не может же она сказать мне, что отказывается от встреч, потому что боится моей любви к себе, боится увидеть мои тоскующие глаза. Один раз – я прежде уже говорила – она окаменела буквально, увидев мой взгляд. А на следующий день я принесла ей розы… 31 августа Я пришла в школу. Стояла у лестницы и ждала Надюшу. С самого утра был сплошной ливень и ни единого проблеска света. Я опять несла ей розы, и иногда волнение подступало к самому горлу. Наконец Надюша поднялась по лестнице и сначала не заметила меня (я отошла к окну в коридоре). Потом обратила внимание: «Ну чего ты там стоишь? Иди сюда!» Она в это время разговаривала с физкультурницей. Моё сердце сжалось, и я протянула ей цветы. Надюша обняла меня, резко прижав к себе, и, кажется, целовала мою щёку. Помню всё как в серой дымке. Помню только, как резко уткнулась носом в её плечо, когда Надюша прижала меня к себе. Потом я несколько раз ходила домой за цветами (просто в начале лета она просила посадить ей каких-нибудь цветочков в горшочки, чтобы на окнах были цветы). Я была снова ужасно сердита после того, как зашла в класс, а там на подоконниках стояли девочки из её класса и мыли окна. После меня! (Просто делали ремонт и всё было забрызгано краской, штукатуркой и т. д.) Надюша просила меня остаться: «Сейчас девочки уйдут, мы чай пить будем!» Я ничего не ответила. Но потом, придя в класс, я с немалой радостью обнаружила, что класс был пуст, а Надюша — ну прямо сияет! И уже упрашивает меня остаться с нею и помочь с последними приготовлениями к новому учебному году. И когда я шла по коридору с последним приносом — с последней партией горшков с цветами — из класса вышла она, в футболке и рваных джинсах, сияя и улыбаясь. Она подбежала ко мне и широким жестом накрыла собой, и я захлебнулась в ней, как в море. Сначала я метнулась в сторону от неё, насквозь мокрая от проливного дождя с тяжёлыми цветами, и сердце моё затрепетало, но что-то будто с силой заставило меня перестать сопротивляться. И тёплый её вихрь накрыл меня, и я успокоилась. И пока Надюша меня, мокрую, сжимала, я думала: «Разве так может быть? разве я смогу уйти?» Надюша меня одну ждала, мне одной радовалась и любила тоже м е н я одну! Такую мокрую и решительную на всё... — Чуня моя, хулиганка! Как же я тебя люблю! — и уже смеётся. И я, конечно, осталась. Я села напротив неё, и мы, звериной тоской скучавшие друг по другу, забылись в рассказах. Я рассказывала, как съездила в Крым, потом сходила за фотоаппаратом и ещё кое-чем домой. Надюша смотрела фотографии, а я опустилась к её ногам и присела на одно колено. Её бёдра были в досягаемости моих рук, мне так и хотелось положить на них свою правую руку, но я не решилась.. На несколько секунд я положила голову к ней на плечо... Потом начались подарки. Я же привезла Надюше из Феодосии... И два месяца назад в телефонном разговоре она говорила, что привезла мне тоже подарок из Геленджика. Я подарила ей благовония с ароматом морского бриза. А для меня были: серьги, чёрные, красивые, большие, их я непременно буду носить. И обруч для волос. Надюша сама мне его надела — будто короновала меня! И мы стояли перед зеркалом, и она собрала все мои длиннющие волосы в свои руки и осыпала меня комплиментами, а я стояла и уже почти пошатывалась под тяжестью Надюшиной заботы ко мне. Обруч тоже красивый, широкий, в коричневатых тонах и с блёстками. Ещё были кулон и браслет — вот это уже в Надюшином стиле. У неё весьма экстравагантный вкус. И в одежде, и в украшениях, но это её изюминка. Мы шли домой вместе. Ну, разве я могу уйти от Надюши, когда она любовно так мне говорит, так называет меня «чуня моя», «хулиганка», и ласково так в глаза глядит? 6 сентября Трудно что-либо говорить после того, что я чувствую. Надюша вчера, видимо, не выдержала моего молчания и сама остановила меня в дверях, резко схватила за руку и обхватила моё запястье будто цепью: — Как дела-то! А то и спросить некогда, всё время убегаешь.. Из сегодняшнего видения я запомнила глаза — такими особенными мне они показались сегодня! И в них я видела, что нужна ей! — Хорошо, — я немного смутилась. Сказав ещё пару милых глупостей, отпустила, проводив взглядом. А сейчас я почувствовала такое отчаяние, что больше не могу так сдерживать себя. Я всё должна сказать. 7 сентября Она так боится нежных слов или моей любви, что просто отгоняет эти мои мысли и порывы — своим взглядом. Но можно ли отогнать сердце? Живое любящее сердце? Я так много хочу ей сказать! У меня душа горит, пылает, как море плещется в весенний солнечный час. Но я совершенно лишена возможности выплеснуть всё это наружу. А все мои робкие попытки ни к чему не приводят, и я уже устала биться! Нужно собраться и сказать в с ё! Но каждый раз Надюша отгоняет меня своим взглядом и словом. Сегодня она мне сказала: — Я же тебя люблю, и ты это знаешь! Любит же! Но отчего всё так сложно? Только мне иногда так кажется, даже не через меня — через неё — что она это говорит как бы смущённо, тайно, и чтобы я дальше не продолжала... И я не знаю, что мне с этим делать. Надюша говорит, что я красива, что все они — дураки! Что будет, будет ещё, и не раз... и признание, и встреча, и счастье, и любовь... Любовь? Но нужно ли мне всё это? Всё это в том виде, в котором она мне намечтала — с мужчиной? Ах, знала бы она, что не этого всего моя душа желает, совсем не этого... Любовь у меня может быть только с ней и к ней, и другого я не ищу. Конечно же, Надюша не может понять глубинный смысл всех моих поступков, оттого и говорит, что я — вредная. И когда я так сижу и думаю с надеждой, что в моём окне вновь покажется дорогая моему сердцу фигура в чёрном пальто с развевающимися на ветру волосами, я так сильно переживаю. Прошла? Нет, это была не она.. А вон-вон та?.. И это тоже не она.. «Может быть, она давно уже дома? Или её забрал муж?», — думаю я с грустью...

* * * Да, я её идеализировала. Пусть это будет звучать весьма грубо. Я даже хотела, я пыталась по глупости написать о ней книгу. Как-то раз, идя по коридору мимо учительской, я как бы небрежно бросила: — Можно Вас спросить? — Да, слушаю. — Хотели бы Вы, чтобы кто-нибудь написал о Вас книгу? — я, вконец наглая, с нетерпением жду её ответа. Идём к лестнице. — О-о-о-о-обо мне? — испуг голоса такой сильный, что Надюша в одночасье стала совсем беззащитной и начала заикаться. Честное слово, она начала заикаться! И я, почему-то передразнивая её: — О-о-о-о Вас! — Нет, не хотела бы! — сказала она быстро и резко уже уверенным голосом, спустя несколько секунд. Я упала сердцем. — Почему? — Я сама когда-то хотела это сделать, но... Идём всё ещё по лестнице, Надюша задержалась на первой ступеньке позвонить по телефону, я — на много ступенек ниже. Она очень красивая: в чёрном пальто и сапожках, с такими голубыми глазами... Вижу её сквозь солнечные лучи окна: — И кто же это хочет написать? Не ты ли это случайно? — От её игривого тона я будто пробудилась. Она догоняет меня. И я, тоже включаясь в игру: — Может быть, и я... — произношу не без хитрости. — Ах, ты хулиганка! — Это был первый раз, когда она меня так назвала, и — пошло... В этот день мы не шли вместе, — её ждал муж. Но это был один из первых моментов в наших отношениях, когда я была настолько смела с ней. Тогда меня осенило: так она и есть тот самый писатель! Вернее, ненаписанная, не сотворённая, не воплощённая на бумаге героиня. Поверила бы она в это? Поняла ли? Она никогда не была для меня учителем литературы, она сама была литературой! Я сразу это поняла. Этого я Надюше не сказала никогда. Это было осенью две тысячи девятого года.