11 историй о Нолофинвэ (цикл фанфиков)

Персонажи: Нолофинвэ, Финвэ, НМП из нолдор Дисклеймер: Все права на персонажей и сюжет принадлежат Дж.Р.Р. Толкину и всем тем, кому они по закону должны принадлежать. Автор фика материальной прибыли не извлекает. Саммари: Валинор, 1196 год Предначальной Эпохи. Молодой Нолофинвэ выбирает поприще для приложения своих способностей. Он очень хотел бы остановиться на чем-то одном, но чем дальше, тем больше вариантов у него появляется, и один из них совсем уж неожиданный. Предупреждение: в данном тексте присутствуют неграфические воспоминания второстепенного персонажа о смерти и некоторых других мрачных явлениях действительности. Примечание: 1. По одной из версий, валар пришли (с помощью Эру) к идее возвращать к жизни умерших эльфов, после того как умерла Мириэль, а до этого Намо просто собирал их в своих Чертогах. Исходя из этих сведений, можно предположить, что в Валиноре в 1196 году Древ могли быть возрожденные эльфы, причем не слишком давно возрожденные эльфы. 2. Насколько мне известно, нет точных данных о том, с какого времени Намо собирал души убитых эльфов в своих Чертогах, я предполагаю, что с 1085 года Древ (когда Оромэ обнаружил квэнди). 3. Гармония чисел – математика, свойства материи – физика. – Ты принял решение, я вижу, – сказал Финвэ, выслушав новость. – Но что-то все-таки тебя удручает, верно? – Да просто сам от себя такого не ожидал. Фраза звучала весьма туманно, Нолофинвэ не любил получать такие ответы и давать их не любил тоже, так что сразу почувствовал себя неловко. Финвэ, правда, ничего говорить не стал, только продолжал смотреть спокойно и заинересованно, словно чувствуя, а скорее, наверняка чувствуя, что сын чего-то недоговаривает. Нолофинвэ всегда восхищался проницательностью отца и его умением читать в душах эльдар, но сейчас он предпочел бы, чтобы Финвэ этими качествами не обладал, потому что откровенность, конечно, приведет к еще большей неловкости. Нолофинвэ ведь завел этот разговор, чтобы услышать мнение отца, а не делиться своими тревогами. Тем более, тревог у него, в связи с новым решением, неожиданно оказался целый клубок, и он сам не мог сказать, где заканчивается одна и начинается другая. Но если уж Финвэ заметил неладное, то не отступится, пока не узнает в чем дело, это точно. Поэтому Нолофинвэ счел за лучшее перестать смотреть в окно так, словно в жизни не видел Смешения Света, и все же поделиться с отцом некоторыми своими мыслями. Теми, которые проще облечь в слова. – Наверное, это смешно, – сказал он. – Я так долго выбирал между гармонией чисел и свойствами материи. Так долго бродил по Аману, говорил с Мудрыми, и все для чего? Чтобы в последний момент все изменить и заняться делом, о котором до этого даже не помышлял. Взвешенное решение, что и говорить! Мало того, что мне не досталось никакого призвания, которое само позвало бы меня и захватило, чтоб я уже не мог отвлечься на другое... мало, что мне вечно хочется всего и сразу... теперь еще... – Нолофинвэ и не думал, что слова польются так сумбурно. Пожалуй, ему действительно хотелось высказать все это, намного больше, чем он мог предполагать. Впрочем, закончить мысль ему не удалось, потому что его прервал внезапный смех Финвэ. Юноша посмотрел на отца с изумлением, гадая, что так некстати развеселило его. – Прости, мой дорогой, – сказал Финвэ, справившись с приступом веселья. – Прости, что унаследовал мой неугомонный нрав, – тут он на мгновение остановился, а потом продолжал: – Но знаешь, на деле он не так уж плох. Так что признаюсь, моим извинениям недостает подлинного раскаяния. Финвэ подмигнул сыну, и они рассмеялись вместе. Хотя смех Нолофинвэ и звучал несколько недоверчиво. – Твой нрав? – переспросил он, успокоившись. – Ты король и интересуешься многими вещами, чтобы быть в курсе жизни своего народа. Это другое. – Да, я король, – легко согласился Финвэ. – А если бы я не был королем, то пришлось бы мне придумать другое оправдание. Хотя, может, и не пришлось бы. Наши Мудрые, – слово "мудрые" он, как и другие Пробужденные, произносил с непередаваемой интонацией, уважительной и ироничной одновременно. – Так вот, наши Мудрые говорят, что за свою жизнь эльда может успеть узнать и перепробовать все. И в самом деле, почему нет? Здесь, в Валиноре, где нас больше не подстерегают враги и опасности, вся вечность Мира принадлежит нам. Для того я и вел сюда свой народ когда-то. Ты понимаешь меня, сынок? Финвэ чуть подался вперед, глаза его заблестели ярче. – Вечность принадлежит тебе! – с жаром сказал он. – Ты волен делать все, что захочешь. Все! Тебе не нужно жертвовать чем-то. Ты не скован обязанностями, не привязан к месту, ничто не уйдет от тебя, для всего в твоей жизни будет свое время, – Финвэ улыбнулся. – Когда я смотрю на тебя, на других моих детей, на всех эльдар, рожденных в Амане, я каждый раз все больше уверяюсь, что мой выбор был правильным, а риск не напрасным. Так что и ты не терзай себя сомнениями, просто живи, и все замечательно сложится. – Должно быть, ты прав, отец, – ответил Нолофинвэ, в самом деле, ощущая, как от отцовских слов ему становится легче, однако, не будучи убежденным до конца. – Но я не чувствую, что у меня впереди вечность. Не знаю почему, мне часто мнится, что моего времени не хватит на все, чего я хочу, что мне интересно. И выбирая одно, от остального я будто отказываюсь навсегда. – Это просто молодость, мой мальчик, – успокаивающе сказал Финвэ. – Тебе пока трудно представить, что впереди еще так много времени. Но однажды ты поймешь: времени не много, а очень много, и оно все твое для жизни и для радости. Надеюсь только, тебе никогда не покажется, что его слишком много для тебя одного... это бывает тяжело. Последнюю фразу Финвэ произнес как–то слишком задумчиво, словно обращаясь не к сыну, а к самому себе. Тут же он спохватился, покачал головой. – Не слушай меня, Нольо. С тобой такого никогда не случится. Это Финвэ сказал с особым нажимом, словно хотел убедить разом и сына, и себя, и саму судьбу. – Конечно, отец, – быстро согласился Нолофинвэ, чтобы успокоить его. Впрочем, особых усилий такой ответ не потребовал. Даже если б Нолофинвэ очень-очень постарался, вряд ли ему удалось бы вообразить себя мучащимся от избытка времени. – Так ты считаешь, что предложение Рэнвэ стоит того, чтоб отложить все другие твои планы? – спросил Финвэ, возвращая разговор к прежней теме. – Да, – с готовностью поддержал его Нолофинвэ. – Я раньше ни о чем таком не думал, а теперь вот не могу думать ни о чем другом. Встреча с почтенным Рэнвэ стала для меня совершенно особенной. Подыскивая слова, чтобы лучше объяснить все отцу, Нолофинвэ обратился к своим воспоминаниям о той самой, еще совсем недавней встрече. Тогда тоже был час Смешения Света, и по комнате, в которой принимал своего молодого гостя ученый, плыл запах травяного отвара с чабрецом и мятой. Хозяин дома в блеске золота и серебра казался беспечным и юным, едва ли не моложе, чем сам Нолофинвэ. Только странное, чуть иное, чем у большинства эльдар Валинора, сияние глаз выдавало в нем Рожденного Заново. – Благодарю, что согласился посетить мой дом, Нолофинвэ, сын Финвэ, – сказал эльда, разливая отвар по чашкам. – Беседовать с тобой честь для меня, почтенный Рэнвэ, – ответил Нолофинвэ, стараясь, чтобы в его голосе звучала вежливость, а не чрезмерное любопытство. В последнее время он бывал в домах многих эльдар, известных своей мудростью, но обычно сам просил о встрече и заранее знал, чего ожидать. А приглашение от почтенного Рэнвэ Нолофинвэ получил внезапно и теперь гадал, чем мог вызвать интерес столь необычного ученого. Нолдо, который звался Рэнвэ, был известен всему Валинору, и не потому лишь, что он стал одним из первых эльфов, кто, пройдя через Чертоги Мандоса, снова обрел жизнь с помощью валар. Говорили, что когда-то, в Эндорэ, его звали иначе, и он был не знатоком трав, но славным охотником, отважным и удачливым. Однако после возрождения интереса к охоте Рэнвэ не проявлял вовсе. Сперва занялся сбором трав, а потом стал собирать еще и истории, обычные, на первый взгляд, не особенно примечательные истории из жизни эльдар, которые вряд ли могли попасть в хроники или лечь в основу песни. Сначала на это смотрели как на чудачество одинокого эльда, ибо у Рэнвэ, единственного из всех Рожденных Заново, в Валиноре не было ни супруги, ни иных близких, ни даже старых друзей. Но вот Рэнвэ записал собранные истории, сделал несколько десятков копий получившейся книги и оставил их под навесом у входа в свой дом, чтобы каждый, кто пожелает, мог забрать книгу себе. Эльдар любопытны и охочи до всего нового, невиданного прежде, а потому уже через час ни одной книги не осталось, а через день в Тирионе заговорили об удивительном таланте Рэнвэ, ведь из историй, которым не придавали большого значения даже те, с кем они произошли, он сумел создать цельную картину жизни, которую вели эльдар несколько десятков лет Древ назад, когда только ступили на берега Амана. Когда были заложены первые камни в основу Миндон Эльдалиэва и на Туне медленно, но верно стал расти светлый Тирион. Когда Рэнвэ был в Чертогах Мандоса и не мог ничего видеть. Тем не менее, он сумел так написать об этом времени, что все, кто читал его книги, словно заново переживали прошлое, полнее и ярче, чем оно отпечаталось в их собственных воспоминаниях. Эльдар читали, вспоминали, смеялись от радости и плакали, тоже от радости, потому что это были воистину счастливые дни. А потом шли к Рэнвэ и благодарили его, и просили позволения сделать с его рукописей несколько копий, чтобы разделить их с друзьями. Рэнвэ охотно принимал всех, поил душистыми отварами и позволение, конечно, давал. И продолжал собирать истории. Теперь к этому относились с гораздо большим почтением, и самого Рэнвэ стали также называть почтенным, хотя обычно так именовали Мудрых, у которых были ученики. Впрочем, ученики у Рэнвэ тоже скоро появились. Молодые эльдар, желавшие знать, как из вещей всем известных и привычных он творит свои чудеса, пришли к нему сами, и он стал передавать им знания, какие мог. Нолофинвэ читал книги Рэнвэ и его учеников – все они были собраны в библиотеке отца – и книги эти ему нравились. Но ближе познакомиться с ученым ему пока не доводилось да и не приходило в голову. И вот Нолофинвэ сидел перед почтенным Рэнвэ, ожидая, пока тот расскажет, для чего позвал его. – Я много слышал о тебе, – сказал Рэнвэ. Его гость выбрал именно этот момент, чтобы сделать глоток отвара, и только это помогло ему удержаться от того, чтобы показать всю меру своего удивления. А Рэнвэ, тем временем, продолжал: – Говорят, тебе интересны эльдар. Ты любишь узнавать их, узнавать, что важно для них, и ценишь все, что узнаешь. Нолофинвэ почувствовал себя одновременно польщенным, смущенным и озадаченным. – Что, неужели так и говорят? Сам он, конечно, никогда не думал о себе чего-то подобного. – О, немного иначе, – откликнулся Рэнвэ. – Но говорят, без сомнений, именно это. Еще говорят... – тут он лукаво улыбнулся. – Но нет, не буду повторять, а то ты, чего доброго, возгордишься и выслушать не захочешь моего скромного предложения. С этими словами он подлил в чашки еще отвара. Посмотрел в окно. Сделал движение, словно хотел встать и пройтись, но остановил себя. Нолофинвэ понял, что почтенный Рэнвэ очень взволнован, несмотря на легкость тона и спокойный вид. Ему захотелось ободрить ученого, но что сказать, он не знал, поэтому просто дождался момента, когда тот снова взглянет на него, и улыбнулся. Это, казалось, помогло Рэнвэ решиться, и он заговорил так, что Нолофинвэ сразу почувствовал: они приближаются к цели этой встречи, хоть Рэнвэ и начал издалека. – У меня есть ученики и немало, – сказал он. – Весьма достойные и талантливые эльдар, – по тону Рэнвэ ясно было, что своими учениками он действительно гордится. – Но все же среди них не нашлось пока ни одного, которому я мог бы доверить главный свой замысел. Труд, мысль о котором не покидает меня с тех пор, как я возвратился к жизни. По правде говоря, ради этого труда я и покинул Чертоги Ожидания. Однако исполнить его сам я не смогу. У каждого есть предел сил, отпущенных ему. И эта работа много выше моих пределов. Нолофинвэ невольно выпрямился в кресле и затаил дыхание. – Я хочу, – продолжал Рэнвэ, – собрать книгу историй о тех квэнди, что когда-то исчезли из наших поселений на берегах Куивиэнэн. О тех, кто нашел свою смерть в темных чащобах, в когтях чудовищ, сотворенных Черным Всадником, или в застенках его крепости, вдали от света звезд. О тех, кто был призван Мандосом, чтобы получить шанс на возрождение. И о тех, кто сгинул бесследно. Так что теперь нет никакой надежды, что они когда-нибудь возвратятся к тем, кто любил их больше всего на свете. Взгляд Рэнвэ изменился, стал темнее и глубже, и в нем засквозила такая боль, что Нолофинвэ почувствовал, как от этого взгляда к глазам подступают слезы. Он упрямо стиснул зубы, стараясь овладеть собой. А Рэнвэ склонил голову и долго-долго сидел, глядя на свои руки, сложенные на столе. Пальцы его дрожали. Нолофинвэ дотянулся через стол и накрыл руки старшего, теперь так очевидно, безмерно старшего, эльда своими. Рэнвэ судорожно вздохнул, потом, все еще не глядя на Нолофинвэ, заговорил тихим, глухим голосом: – Здесь, в Блаженном краю, эльдар хранят печальные песни о прежних временах, но события, о которых там поется, всегда обрываются на границе Тьмы, за которой простирается чистый ужас, неизмеримый и неизвестный тем, кто никогда не сталкивался с ним. Все же есть те, кто знает об этом ужасе не понаслышке. И хотя ни один из них, – Рэнвэ помедлил и поправился: – из нас, не стремился к такому знанию, оно было дорого оплачено, и потому, я верю, должно быть сохранено. Рэнвэ посмотрел прямо в лицо Нолофинвэ, высвободил свои руки из его, с силой сжал кулаки. – Нельзя позволить себе забыть, сделать вид, что всего этого просто не было, – горячо сказал он. – Я не знаю, какая беда таится в забвении прошлого, но чую ее, как некогда спиной мог почуять взгляд хищника, готовящегося к прыжку. Очень важно собрать это знание и сделать его открытым для всех, – Рэнвэ глубоко вздохнул, разжал кулаки и добавил гораздо спокойнее: – Впрочем, многие не согласятся со мной. Скажут, что нет смысла хранить темные воспоминания в Блаженном краю. Будут те, кто не станет вспоминать. И еще больше тех, кто не захочет знать. Но, по крайней мере, у того, кто захочет, должна быть возможность. В этом я прошу у тебя помощи, сын Финвэ. Я не предлагаю тебе легкое дело или приятное, или то, которое принесет тебе всеобщую любовь и неувядающую славу. Нет, я предлагаю тебе дело, которое должно быть сделано, и которое ты, я чувствую, сможешь сделать, как никто другой. Тебе для этого хватит силы и смелости, и доброты, и сострадания, и терпения. Так думаю я. А ты... – Рэнвэ опять вздохнул. – Ты тоже подумай. Не отказывайся сразу. Не соглашайся сразу. Подумай. А чтобы ты лучше понимал, что ждет тебя, если согласишься, я расскажу тебе сейчас свою историю. Нолофинвэ был слишком изумлен речью Рэнвэ, чтобы ответить хоть что-нибудь, поэтому он только кивнул. И Рэнвэ начал свой рассказ. – На свете не было, нет и никогда не будет женщины лучше и прекрасней, чем моя жена, с которой когда-то мы сочетались браком под ясными звездами у сладких вод Куивиэнэн. Я был одним из Пробудившихся, а она – одной из первых Рожденных. Сильна была наша любовь, и троих сыновей привели мы в этот мир. В ту пору мало кто из квэнди был одарен столь многими продолжениями своего духа. В ту пору квэнди думали, что души их детей – продолжения их собственных душ, – что-то похожее на горькую усмешку послышалось в голосе Рэнвэ, но сразу же пропало. – Я любил их больше всего на свете. Они были впрямь похожи на меня, только лучше: прекрасней, сильнее, отважней, ярче горели огни их феар. Все они были охотники, как и я. Вместе мы чувствовали себя почти всесильными и без страха уходили далеко от дома, чтобы вернуться с богатыми трофеями, диковинными находками и неслыханными рассказами. Даже когда квэнди стали пропадать и появились слухи о Черном Всаднике, мы не испугались и не сделались осторожнее. Моя бедная жена так боялась за нас! Она все повторяла, что нам грозит ужасная опасность. Что нужно поберечь себя и не уходить далеко. Она и уговаривала, и плакала, и сердилась. Но мы отвечали ей, что страшно блуждать лишь поодиночке да быть застигнутыми врасплох. А уж с нами такого никогда не случится. И все же однажды случилось именно это... К тому моменту, как Рэнвэ закончил говорить, Нолофинвэ чувствовал себя просто ужасно. Соглашаться на что бы то ни было ему совершенно не хотелось. Хотелось поскорее уйти и забыть все услышанное, как страшное видение. Но позволить себе малодушно сбежать он не мог, поэтому еще некоторое время оставался в доме Рэнвэ. А перед уходом обещал подумать и в скором времени дать ответ, про себя считая, что выговаривает отсрочку только для того, чтобы отказаться помягче. Но пока Нолофинвэ шел по Тириону ко дворцу, мысли его снова и снова возвращались к только что услышанному. И в конце концов, едва добравшись до дома, он принялся записывать историю Рэнвэ. Для этого Нолофинвэ выбрал подчеркнуто спокойный и точный, отстраненный тон повествования, который был мало характерен для эльдар, даже для их летописей, но тут пришелся весьма кстати. Выбрал и записал все в один заход, а следующие несколько дней не только не перечитывал написанное, а даже мыслью не возвращался к нему. Не было сил. Но все же эта история постоянно присутствовала почти незаметной тенью где-то на границе его разума. Чем бы он ни был занят, куда бы ни шел, с кем бы ни говорил… и когда сидел в саду, наблюдая, как Финдис ухаживает за столь милыми ее сердцу цветами, и когда за компанию с отцом вникал в проект разработки новой рудной жилы... Наконец, Нолофинвэ отправился к матери и попросил сыграть для него. Ее музыка, как всегда, принесла ему желанное облегчение, и он решился перечитать свои записи. Там нашлось много бессвязного, слабого, ненужного. Нолофинвэ безжалостно вымарал все лишние слова. Потом переписал заново саму историю. Опять вымарал лишние слова, некоторые из оставшихся переставил местами. Перечитал, что получилось. Добавил немного слов. Снова перечитал. Убрал слова. Не те, что перед этим добавил. Перечитал еще раз. Понял, что смысл всего этого от него попросту ускользает. Отложил рукопись и отправился на Дорогу Грез. Таких невнятных и тягостных снов, как в тот раз, у Нолофинвэ, пожалуй, в жизни не бывало. И он не мог вернуться к рукописи еще две недели. Потом, наконец, прочел опять, и тут же захотел еще раз все переделать, но заставил себя отказаться от этой мысли, чтобы поймать другую, более важную, которая дразнила его, проглядывая сквозь несовершенство текста и не даваясь в руки. Все же Нолофинвэ сумел ее настичь. Текст, даже такой, каким он получился, производил сильное впечатление. Был правдивым и страшным. Но не так нестерпимо страшным и переполненным болью, как прежде, когда рассказывал сам Рэнвэ. Теперь этот ужас можно было выдержать и извлечь из него знание. То самое знание, о сохранении которого заботился Рэнвэ. А из знания, в свой черед, могли произойти понимание и мудрость. Нолофинвэ с захватывающий ясностью понял, что предлагал ему сделать почтенный эльда, – чужую боль переплавить в новый источник мудрости для эльдар. Переплавить, конечно, пропустив через собственную душу, ведь иначе этого никак не достичь. Понял, и сердце его затрепетало, потому что он почувствовал, что не может отказаться от этого дела, которое, возможно, и не подходит ему или окажется не по плечу. Но он должен, обязательно должен попробовать. – Я собираюсь завтра навестить почтенного Рэнвэ и сообщить ему, что готов стать его учеником, – сказал Нолофинвэ отцу, подытоживая свой рассказ, не такой эмоциональный и яркий, как его воспоминания о событиях последнего месяца, но все же весьма подробный. – Но сперва я решил рассказать об этом тебе. – Только мне? – удивился Финвэ. – А маме? – Я и так знаю, что она ответит, – улыбнулся Нолофинвэ. – То же, что сказал ты: если я считаю это правильным, то я должен сделать это и не сомневаться. – А от меня ты, значит, думал услышать другое? – чуть нахмурился Финвэ. Нолофинвэ в ответ только повел плечом. – Я хотел узнать твое мнение о самой этой идее, – сказал он и добавил: – Но не узнал пока что. Финвэ вздохнул. – По правде говоря, – начал он. – Хотя я уважаю Рэнвэ и восхищаюсь тем, что после всего, что он перенес и что потерял, он нашел в себе силы снова жить, – Финвэ вздохнул еще раз. – Да-да, я слышал всю историю, – добавил он, поймав удивленный взгляд сына. – Так вот, несмотря на это, я не уверен, что ужасы, которым квэнди подверглись по вине Черного Всадника, стоит вспоминать здесь, в Блаженном краю, когда Враг пленен и более не опасен. Ведь мы шли сюда именно за тем, чтобы забыть об ужасе, начать иную жизнь в радости. Историю нашего народа хранят старые песни. В них есть память о страхе и печали, которая побуждает нас больше ценить безопасность и счастье, и память о мужестве и стойкости в горе, которая возвышает дух слушателей. Я не знаю, нужно ли больше. Не берусь угадать, станет ли память об ужасе воистину источником мудрости, или только омрачит души излишней скорбью о том, чего нельзя изменить. Нолофинвэ не мог сказать, что не ждал такого ответа, ждал и даже опасался с самого начала, но так и не придумал толком, как он собирается переубеждать Финвэ. Все же он не мог просто молчать. – Послушай... – Погоди, – остановил его Финвэ и продолжал: – Я не знаю, но если ты веришь, что в этом деле благо, готов поверить и я. Если ты напишешь эту книгу, я прочту ее от первой и до последней строчки и постараюсь извлечь из нее всю мудрость, какую только смогу. Я обещаю. – Спасибо, отец, – ответил Нолофинвэ, не зная, что еще сказать. Такое доверие очень его тронуло. Он сам доверял отцу во всем, но, признаться, не ожидал того же взамен. – И вот еще что, – словно припомнив что-то, опять заговорил Финвэ. – Прав Рэнвэ или нет, но того, кто мог бы воплотить его трудный замысел, он искал долго и придирчиво, и если уж посчитал тебя достойным, то ты, в самом деле, более чем достойный эльда. Ты имеешь полное право собой гордиться. А я, – Финвэ широко улыбнулся. – Давно тобой горжусь. И всегда буду. Эти слова были как свежий ветер, разгоняющий ядовитые пары сомнений, как глоток воды в час жажды, как сладчайшая музыка. Нолофинвэ показалось, что он готов взлететь, точно птица. Воистину, его отец – мудрейший из эльдар, он умеет побеждать даже те тревоги, которые другие стараются скрыть не только от него, но и от самих себя.