Приятный цвет
20 мая 2015 г., 07:42
Персонажи: Нолофинвэ, Финдис, Феанаро, Финвэ, Индис
Дисклеймер: Все права на персонажей и сюжет принадлежат Дж.Р.Р. Толкину и всем тем, кому они по закону должны принадлежать. Автор фика материальной прибыли не извлекает.
Саммари: Валинор, конец 1195 года Предначальной Эпохи. Ювелирные украшения, новейшие изобретения, братско-сестринские разговоры, теплая встреча любящих родственников.
Примечание: 1. У Индис было прозвище lirulin, что на квенья означает "жаворонок". 2. Технология создания и особенности работы феаноровых ламп полностью на совести автора фанфика и не имеют ничего общего ни с одной реально существующей наукой. 3. По одной из версий, Нолофинвэ дружил с Ульмо, и это навело меня на мысль о плавании. К тому же плавание очень полезно, оно укрепляет тело и нервную систему. 4. Махтаниэн - дочь Махтана, в данном случае, естественно, Нерданель.
Ребенком Нолофинвэ думал, что отцовская мастерская – самое странное и загадочное место на свете. Со временем загадочности поубавилось, зато он понял, что странности и в самом деле хватает: мастерская, как будто состоящая из кусочков многих маленьких мастерских, содержала в себе инструменты и приспособления почти для каждого вида искусства, которым когда-либо интересовались нолдор. И всеми этими искусствами Финвэ действительно владел, если не блестяще, то весьма-весьма хорошо.
Нолофинвэ помнил, как они вдвоем проводили здесь многие часы. Отец рассказывал о работе с металлом, камнем, деревом, стеклом, кожей... показывал, давал пробовать, открывал секреты. Нолофинвэ обожал эти уроки, с жадностью узнавал новое, с радостью делал что-то сам, и хотя позже, повзрослев, он осознал, что ни одно из искусств, которым он учился здесь, не станет его призванием на всю жизнь, он все же был очень благодарен отцу за навыки и знания. И за воспоминания о том времени, которые они теперь разделяли. Как разделяли и эту мастерскую.
Вернее сказать, Нолофинвэ с позволения отца пользовался мастерской всякий раз, когда ему приходила охота. Случалось это довольно редко, но все же бывало. И чаще остальных его привлекал к себе "ювелирный уголок", потому что время от времени образ какой-то вещи просто возникал в его воображении и не исчезал до тех пор, пока не получал реального воплощения. Причем иногда он точно знал, для кого он делает то или другое, а иногда понимание приходило во время работы, как с тем перстнем, про который отец потом сказал, что на него можно смотреть бесконечно.
Новая подвеска сразу предназначалась для матери. Кому же как не ей мог принадлежать золотой жаворонок? Нолофинвэ проделал отверстия в тех местах, которые собирался украсить камнями, и принялся вставлять в них заранее отобранные сапфиры, небольшие, но идеально прозрачные камни насыщенно-голубого цвета.
Глаз. Клюв. Оперение распростертых крыльев и хвоста. Камни один за другим занимали отведенные им места и, наконец, заняли их все. Нолофинвэ встал, прошелся по мастерской. Все помещение заливало сияние Телпериона в его полной силе. А ведь когда он пришел сюда, было время Лаурелин.
Теперь его тело напоминало, что было бы неплохо поразмяться. А после этого и поесть чего-нибудь. Но сначала, конечно, следовало закончить работу. И навести порядок. И он сам, и отец бывали в мастерской набегами, когда их посещала особенно яркая и настойчивая идея, поэтому было очень важно, чтобы ничто не мешало приступить к ее немедленному исполнению.
Нолофинвэ вернулся к столу и оценивающе посмотрел на подвеску. Золотая птица выглядела почти живой. Казалось, она вот-вот встрепенется и улетит, только серебряное сияние блеснет разок на гранях камней, и незадачливому ювелиру не останется ничего, кроме воспоминания.
Нолофинвэ поймал себя на том, что тихонько напевает одну из любимых матушкиных песен. Настроение у него было замечательное, и вещица определенно удалась. Он собирался уже снова сесть и взяться за полировальную щетку, когда услышал у себя за спиной громкий возглас.
– Ах, вот ты где!
Нолофинвэ обернулся на голос и увидел, что в мастерскую входит Финдис.
– Здравствуй, сестра! – улыбнулся он. – Зачем я тебе понадобился?
– Отец просил тебя найти, – ответила Финдис, и, не давая ему времени задать следующий вопрос, сказала: – Братец Феанаро неожиданно решил посетить нас.
– Странно, что его так давно не было, – заметил Нолофинвэ, уже чувствуя, как его охватывает неприятное напряжение.
– Это тебя не было, когда он появлялся последние пару раз, – возразила Финдис. – И, пожалуйста, не делай так.
– Как? – удивился Нолофинвэ.
– Ты будто в ледяную воду прыгнуть собрался.
– В слишком горячую, скорее, – невесело усмехнулся Нолофинвэ.
– Ну что ты выдумываешь, – откликнулась Финдис странным, наполовину укоризненным, наполовину утешительным тоном. – Он не просто так пришел, принес что-то показать.
– В хорошем настроении, стало быть, – понял Нолофинвэ.
– Да, – подтвердила Финдис, тоже усмехаясь. – Жаль, право, что он не совершает своих открытий чаще, после них с ним гораздо легче иметь дело. По крайней мере, какое-то время.
Нолофинвэ стал брать со стола инструменты и медленно раскладывать их по местам. Он не желал признаваться Финдис или кому бы то ни было еще, что настроение Феанаро, хорошее оно или плохое, для него меняет очень мало.
По правде говоря, Феанаро вообще мог бы не тратить силы, стараясь задеть Нолофинвэ. Его присутствие само по себе напоминало о временах, когда Нолофинвэ был еще слишком мал, чтобы понять, почему старший брат никогда не будет любить его. Никогда. Что бы ни говорил отец.
В ту пору Нолофинвэ так восхищался Феанаро, так хотел быть рядом с ним, так старался ему понравиться. Всякий раз когда тот имел неосторожность оказаться в пределах его досягаемости. Что, надо признать, случалось не особенно часто. Но все равно у Нолофинвэ осталось много воспоминаний об этом. Воспоминаний, которые теперь были для него унизительны и постыдны.
– Он похвалил мои сережки, – сказала Финдис.
Нолофинвэ посмотрел на нее, чтобы узнать, о каких серьгах речь. Белое золото и черные бриллианты. Финдис они очень шли.
– Наверное, подумал, что это работа отца.
– Все равно они хороши, – настойчиво сказала Финдис.
– Я знаю, – ответил Нолофинвэ. – Иначе не стал бы дарить их тебе.
Убирать было больше нечего. Нолофинвэ взял чистый кусок ткани, протер столешницу и сказал сестре насколько мог весело:
– Пойдем, пожалуй, а то отец подумает, что мы заблудились, и отправится искать нас обоих.
Больше чем на полпути из мастерской в гостиную Нолофинвэ понял, что оставил подвеску с инструментами, вместо того чтобы забрать ее с собой, как хотел. Это было почему-то очень обидно, хотя – Нолофинвэ отлично понимал – совершенно не важно. Он ведь все равно не собирался отдавать ее прямо сейчас.
Нужно взять себя в руки. В конце концов, Феанаро приходит сюда, чтобы навестить отца, а не чтобы отравлять жизнь Нолофинвэ. Все будет благополучно, надо только оставаться все время спокойным и приветливым. У матушки же это как-то получается. Нолофинвэ не знал как.
Вот если бы она сыграла... Но нет, Феанаро не станет слушать. Он никогда не слушает. Раньше Нолофинвэ задавался вопросом почему, но потом понял: чтобы не понравилось. Нолофинвэ знал, что его мать обладает великим музыкальным даром, и ее, наверное, очень трудно не любить, когда она играет. Наверное, так же трудно, как не любить самого Феанаро, когда он с сияющими глазами рассказывает о новом своем творении.
Погрузившись в собственные мысли, Нолофинвэ и не заметил, что они подошли к дверям гостиной, но, переступив порог, пораженно остановился. Большие окна, через которые в комнату проникал свет Древ и которые никогда, на памяти Нолофинвэ, не занавешивались, теперь были закрыты кусками плотной темной материи.
Свет все равно пробивался через ткань, так что полной темноты не было, но выглядела комната непривычно.
– Наконец-то! – улыбнулся Финвэ. – Я уж думал идти за вами.
– Нольо бывает не так просто отыскать, папа, – сказала Финдис, улыбаясь в ответ.
Пока они говорили, Нолофинвэ успел немного привыкнуть к странному освещению и убедиться, что, кроме этого, в комнате ничего не изменилось. Только появился еще какой-то завернутый в материю предмет на столе, около которого стоял Феанаро. Видимо, это и было его последнее изобретение. И этому изобретению, чтобы быть показанным во всем блеске, нужна темнота. Что ж, интересно.
Нолофинвэ кивнул в знак приветствия сперва родителям, потом Феанаро и сел. Отец с матерью ответили улыбками, Феанаро только скользнул взглядом по его лицу и обратил все внимание на свой драгоценный сверток: аккуратно размотал ткань, а затем одним движением убрал ее и отошел в сторону.
На столе стоял, излучая ровный голубой свет, огромный, искусно ограненный сапфир – так в первое мгновение показалось Нолофинвэ. Впрочем, он понял свою ошибку почти сразу: не сапфир, а кристалл горного хрусталя. Но исходящий от него свет все равно напоминал о сапфирах, а еще о небе в часы ярчайшего сияния Лаурелин. Приятный цвет. Прекрасный цвет. Нолофинвэ любил его больше всех других.
Подумалось вдруг, что Феанаро этого, скорее всего, не знает, и хорошо, что не знает. От такой мысли свет как будто слегка потускнел, Нолофинвэ поскорее отвел взгляд, чтобы не испортить себе первое, лучшее впечатление.
А тем временем Финвэ в волнении поднялся с места, подошел к Феанаро, взял его руки в свои, заговорил громко и восхищенно. Феанаро в ответ сиял не хуже своего нового светильника, явно наслаждаясь похвалой отца. Казалось, он мог бы вечно так стоять.
Нолофинвэ на мгновение закрыл глаза, отрешаясь ото всего, давая себе маленькую и, к счастью, не заметную ни для кого в полумраке возможность отдохнуть. А когда снова открыл их, увидел, что Финвэ уже отпустил Феанаро и теперь тот говорит с Финдис и Индис, точнее, выслушивает то, что говорят ему.
Нолофинвэ понимал, что тоже должен что-то сказать, и не знал что. Лампа по-настоящему его восхитила, но манера Феанаро прятать в ответах иголки давно и прочно приучила Нолофинвэ не показывать слишком сильных эмоций в присутствии брата. Даже если их вызвал именно он. Особенно если их вызвал именно он.
– Очень красиво, – наконец произнес Нолофинвэ.
Феанаро тут же принялся с большим жаром рассказывать, как полезна может быть небьющаяся и негаснущая лампа при добыче руды и других подземных работах. И Нолофинвэ, конечно, не мог не согласиться. Правда, вспомнить, чтобы Феанаро раньше говорил о том, что лампа не может ни погаснуть, ни разбиться, он тоже не мог. Но это, в конце концов, не имело значения.
Финвэ объявил пользу лампы несомненной, и, воспользовавшись наступившей паузой, спросил у Феанаро, останется ли он обедать. Феанаро ответил, что останется, и разговор плавно перетек в другое русло.
За обедом Феанаро рассказывал отцу об особом способе обработки горного хрусталя, после которого достаточно оставить кристалл на шесть часов в сиянии Тельпериона, чтобы он сам засветился голубым светом и не погас больше. Однако свет виден только в темноте, а при иных условиях горный хрусталь выглядит как обычно.
Было очень интересно, поэтому Нолофинвэ сначала заслушался, а потом глубоко задумался над тем, почему же лампа не светится в сиянии Древ, и момент, когда Феанаро неожиданно решил побеседовать именно с ним, застал его врасплох.
– Я слышал, ты много путешествуешь по Аману в поисках мудрости, и как, нашел что-нибудь?
Бесспорно, его брат был великим мастером в произнесении речей, особенно по части интонаций. В его устах фраза, которая вроде бы выражала вежливый интерес, одновременно звучала так, будто путешествовать могут только бездельники, а искать мудрость – только те, у кого нет ни капли собственной. Будто сам он никогда, ничему и ни у кого не учился, тем более, не путешествовал.
Нолофинвэ прекрасно знал, что на деле все совершенно иначе. Но от этого странным образом было не легче. Финдис, сидевшая рядом, ободряюще сжала руку Нолофинвэ, значит, она тоже поняла. Но вряд ли остальные что-то заметили. Во всяком случае, не отец. Ему и в голову не могло прийти искать в словах Феанаро подвох. На язык прямо просился ответ не вполне подходящий для спокойной семейной трапезы.
Но Нолофинвэ сказал лишь:
– Нашел и премного.
Пожалуй, теперь стоило бы рассказать что-нибудь занятное о последнем путешествии. Но у Нолофинвэ не было ни малейшего желания так поступать. В дороге в этот раз не случилось ничего примечательного, а о своих беседах с мудрыми он вообще мало кому рассказывал и определенно не собирался делать этого сейчас.
Поэтому Нолофинвэ предпочел заняться содержимым своей тарелки, предоставив отцу иметь дело с неудобной заминкой в разговоре. Финвэ очень не любил такие случаи, но справляться с ними умел блестяще, и под его руководством беседа потекла вполне гладко.
После обеда отец куда-то увел Феанаро. Нолофинвэ почувствовал огромное, почти неприличное, облегчение, которое хотелось смыть с себя, как грязь. Должно быть, поэтому его и потянуло к реке. Хотя, говоря откровенно, он вообще любил там бывать: в плохом настроении и в хорошем, один и в компании. Любил сидеть на берегу, любил, покачиваясь, лежать на воде, а больше всего любил плавать: рассекать водную гладь, наслаждаясь силой и легкостью своего тела, преодолевать напор реки, двигаясь вверх по течению, и чувствовать, как могучий поток становится союзником на обратном пути.
Вот и сейчас Нолофинвэ плавал до тех пор, пока по телу не разлилась легкая приятная усталость, а мысли не очистились от всякого беспокойства, потом еще долго лежал, растянувшись у кромки воды, глядя в небо и слушая голос реки. И, наконец, засобирался домой.
Еще на подходе он мог с уверенностью сказать, что Феанаро уже ушел, хотя никаких явных признаков этого не было, даже окна гостиной все еще оставались закрыты тканью. Нолофинвэ стало любопытно почему. Ноги сами понесли его в гостиную, но не тем путем, каким он в прошлый раз шел туда с Финдис, а другим, через матушкину музыкальную комнату.
Там Нолофинвэ как обычно остановился, чтобы прикоснуться к большой арфе. Она с малых лет приводила его в восторг, и он просто не мог пройти мимо без этой мимолетной ласки. Пока Нолофинвэ стоял рядом с инструментом, из гостиной донеслись голоса отца и матери.
– Приятный цвет, – сказал Финвэ. – И вообще задумка хороша. Хотя я все жду, когда же Феанаро решит объявить о помолвке. Каждый раз думаю: уж теперь-то точно скажет. Но нет, опять промолчал. А ведь они с Махтаниэн давно любят друг друга.
– Это ты видишь, что любят, – отозвалась Индис. – А сами они этого еще не поняли. Я говорила тебе прежде, супруг мой, и повторю опять: у тебя есть еще время, чтобы подготовить свадебный дар, достойный твоей будущей невестки. И лучше б впрямь подумать об этом заранее, потому что, когда они, наконец, догадаются, у них едва ли отыщется терпение, чтобы ждать намного дольше.
По голосу было слышно, что Индис улыбается.
– Склоняюсь перед твоей мудростью, о, прекрасная, – церемонно ответил Финвэ. И они оба рассмеялись.
Нолофинвэ решил, что входить сейчас ему не стоит. Вместо этого он покинул музыкальную комнату и в обход гостиной направился в мастерскую. Подвеску все еще нужно было закончить, так почему бы не теперь? По дороге он размышлял о том, что, когда полюбит кого-нибудь, обязательно сразу это поймет и не станет терять времени. Никакое предчувствие не тревожило его, на сердце снова было легко.
