Пиратские хроники

Узкий язычок пламени в тусклом фонаре неистово плясал, отбрасывая на стены трюма гигантские, корчащиеся тени мешков и бочонков. По его судорожным, рваным движениям можно было безошибочно прочесть дыхание корабля: пламя то клонилось лениво и плавно, будто нехотя извиваясь под ритм спокойной зыби, то вдруг начинало вздрагивать и метаться, как загнанный насмерть зверек, когда судно с глухим ударом врезалось в крутую волну или резко меняло галс. Зрелище это, в сущности, являло собой лишь жалкую, безнадежную борьбу крошечного света с давящей, всепоглощающей темнотой. Но для Френсис Бонфуа, запертой в зловонном каземате среди удушающих запахов пряностей, этот огонек стал единственным мерилом времени, единственным «окном» в недосягаемый мир. Она сидела на жестких досках, свернув комом подол разорванного платья, дабы хоть немного смягчить муки истерзанного, ноющего тела, и неотрывно смотрела на танцующее пламя, пока глаза не начинали слезиться от напряжения и едкого дыма. Морская болезнь, обычно накатывающая волнами, обрела здесь иное, куда более жестокое измерение. Запертая в четырех стенах, лишенная спасительного вида бескрайнего горизонта, Френсис не могла дать выход подступающей дурноте. Тошнота копилась внутри тяжелым свинцовым комом, многократно усиленная спертым воздухом и непрестанной, изматывающей качкой. Она не видела океана — лишь кожей ощущала его слепую мощь через натужный скрип корабельных шпангоутов. Ей оставалось лишь призывать на помощь воображение: рисовать в уме свинцовые тучи или ослепительное солнце, чувствовать на пылающих щеках фантомное дуновение бриза, вслушиваться в несуществующие крики чаек. Бог весть, сколько мыслей пронеслось в её воспаленном мозгу за эти часы — а быть может, и дни? — вынужденного заточения. Она размышляла о своем отчаянном, безумном поступке, о корсарах, чьи грубые голоса и раскатистый хохот глухо доносились сквозь толщу палубы. Наверняка эти дикари сейчас потешались над ней — наивной овечкой, которая сама шагнула в волчью пасть, доверившись Посланнику Дьявола. Но странное дело: чувства вины она не испытывала. Да, она всей душой ненавидела капитана за его садистское «гостеприимство», но саму себя, свое фатальное решение бежать с ним, бросив прежнюю благоустроенную жизнь… нет, не винила. Господи, сколько же времени прошло с момента, как за ней закрылись эти ворота? Отсутствие часов медленно сводило её с ума. Но когда ей стало казаться, что вечность уже наступила, гнетущее одиночество внезапно было нарушено. Едва уловимый скрип засова заставил Френсис вздрогнуться и инстинктивно вжаться в угол. Что делать? Вскочить на ноги? Остаться сидеть? Встретить своего мучителя с подобием королевского достоинства даже здесь, в этой грязной норе? Она выбрала последнее. Замерев на полу, она гордо выпрямила спину, словно под изорванный шелк её корсета вставили стальной прут. Тяжелые створки с глухим стоном приотворились, однако ожидаемый поток слепящего дневного света так и не хлынул внутрь. Лишь тусклый, мертвенный отсвет луны скользнул по грудам мешков. Стало быть, снаружи царила глубокая, беззвездная ночь. Взгляд женщины, привыкший к полумраку, жадно устремился к щели, ожидая увидеть ненавистную, высокую тень капитана. Но вместо неё в дверном проеме возникла крошечная, сгорбленная фигурка. Карлик? Нет. Это был ребенок. Юнга. Он казался до жути хрупким — худенький, как тростинка, чудом уцелевшая после бури. Движения его были бесшумны и призрачны, будто он не ступал по скрипучим доскам, а парил над ними. Голову мальчика венчала копна огненно-рыжих, давно не знавших гребня волос. Облаченный в грубые, мешковатые портки на лямках, он походил не столько на грозного пирата, сколько на лондонского оборвыша, случайно забредшего на борт галеона. Он что-то волок за собой, но предмет скрывала гигантская пляшущая тень. Юнга остановился в нескольких шагах от пленницы. Его широко распахнутые, испуганные глаза метнулись к Френсис. Молча, словно страшась спугнуть тишину, он швырнул на пол огромный тёмный сверток. При ближайшем рассмотрении это оказался старый тюфяк, изрядно побитый молью и местами распоротый. Сделав это, мальчик резко отшатнулся назад, шлепнув босыми пятками по полу, будто приблизился к прокаженной. Его панический страх кольнул Френсис острее иглы, но она упрямо сжала губы, не позволив себе ни звука упрека. — Merci, — выдавила она наконец, проведя изящной ладонью по грубой ткани матраса и ощущая под пальцами жесткие бугры набивки. — Мои кости уже готовы были взбунтоваться против этого проклятого пола. Но сюрпризы не закончились. Рыжий бесенок внезапно присел на корточки, нырнул обратно в зыбкую пелену теней у двери и извлек на свет божий нечто новое — деревянный поднос. На нём покоилась жестяная миска с мутной, исходящей паром жидкостью, от которой потянуло узнаваемым ароматом лука и рыбы. Рядом сиротливо лежали два неказистых корнеплода, отдаленно напоминавших репу. Юнга благоговейно поставил поднос на доски и снова отступил. На сей раз медленнее, без прежнего животного испуга. Он замер в двух шагах, во все глаза наблюдая за гостьей, словно ожидая бурной благодарности за эту поистине царскую милость. — Передай своему капитану, — сухо уронила Френсис, — что его галантность не знает границ, но я в подобных ухаживаниях не нуждаюсь. Краска густо залила веснушчатые щеки мальчика. — Вообще-то… — прошептал он едва слышно, — это мистер Джеспер велел покормить вас. «Ах, тот добродушный кок», — подумала француженка и, к собственному удивлению, ощутила укол разочарования. Стало быть, если бы не милосердие корабельного повара, она, мадемуазель Бонфуа, и вовсе бы сгинула здесь от голода, преданная забвению? Потрясающе. — Капитан… — мальчик замялся, нервно переминаясь с ноги на ногу, словно пол под его босыми ступнями внезапно раскалился, — капитан сказал, что французы… питаются кровью. Он рискнул бросить на неё взгляд исподлобья. — А в особенности — кровью англичан. Из груди Френсис вырвался короткий смешок, который мгновенно перерос в искренний, заливистый смех. Этот звук, неожиданно живой и светлый в таком мрачном месте, хрустальным эхом отозвался под сводами трюма. Мальчик от неожиданности снова подпрыгнул. — Надо отдать должное твоему капитану, — проговорила она, изящно смахивая слезинку уголком кружева. — Его чувство юмора столь же черное, как и его душа. Снисходительно вздохнув, она придвинула к себе миску с похлебкой и решительно зачерпнула варево. Мальчик, вмиг позабыв про страх, вытянул шею, как гусенок. Френсис поджала губы, задумчиво разглядывая его конопатое лицо, а затем с преувеличенным аристократизмом причмокнула, точь-в-точь как королевский дегустатор в Версале. — Здесь не хватает перца. Грациозно поднявшись с пола, она направилась вглубь трюма, к громоздящимся мешкам, от которых густо несло сушеными травами. Не обращая внимания на слезящиеся от едкого запаха глаза, она принялась методично ослаблять завязки, бесцеремонно инспектируя провиант. Вскоре её дерзость была вознаграждена. Зачерпнув горсть красновато-коричневого порошка, она с видом алхимика, обретшего философский камень, вернулась к юнге и смело швырнула пряность в бульон. Её маленький гость затаил дыхание, вытянувшись так сильно, что рисковал переломить себе шею. Френсис невозмутимо опустила жестяную ложку в приобретшую красноватый оттенок жидкость, поднесла к губам и закрыла глаза. Она подержала бульон на языке, медленно проглотила, а затем провела кончиком языка по губам, будто решая в уме сложнейшее математическое уравнение. Наконец, её лицо озарила победоносная улыбка. — Enfin! Наконец-то! — с торжеством провозгласила она. — Перец вдохнул жизнь в это блюдо, добавив ему пикантной остроты. Теперь это не унылая пресная похлебка, а суп с характером. Желаешь отведать? — она протянула ложку мальчишке. — Н-н-нет! — юнга отшатнулся с такой поспешностью, будто ему предложили испить яда. — Б-благодарю покорно, но я сыт! — Как пожелаешь… Но только взгляни на себя, — она указала ложкой на его костлявую фигурку с острыми, как у кузнечика, коленями. — Тебе бы не помешало нарастить немного плоти на костях. С такими формами первый же шквал унесет тебя прямиком в объятия русалок. А им, к слову, весьма по вкусу юнцы с огненными кудрями, — с лукавой улыбкой добавила она. Мальчик ответил ей смущенной, робкой улыбкой. Отсутствие зуба в верхнем ряду делало эту улыбку невыносимо трогательной. — Меня зовут Том, — доверительно сообщил он, не сводя глаз с того, как француженка расправляется с ужином. — Френсис Бонфуа, — представилась женщина. — Что-то я не приметила тебя среди той разношерстной толпы головорезов на палубе, Том. — А у меня своя каюта, — мальчик горделиво, но неуклюже взъерошил рыжие пряди на затылке. — Я состою помощником капитана. Так, по крайней мере, я числюсь официально, — добавил он с легкой самоиронией, выдававшей не по годам острый ум. — Вот как, — Френсис плавно опустилась на краешек тюфяка, подоткнув под себя изящные ножки. — Послушай, Том, раз уж ты доверенное лицо капитана, не просветишь ли меня: сколь долго мне предстоит делить общество с этими бочонками? — Шеф, он… — юнга смущенно потупил взор. — Понимаете, миледи, он совершенно не выносит французов. — Эту истину я уже усвоила. Продолжай. — …и посему вам, вероятнее всего, суждено провести в трюме всё плавание. Вплоть до самого прибытия в пункт назначения. — Изумительно, — процедила Френсис, титаническим усилием воли подавляя рвущиеся наружу проклятия. — Что ж, а как на этом судне обстоят дела с элементарной гигиеной? — она брезгливо обвела взглядом перепачканный шелк платья и свои потемневшие от пыли руки. — С гигиеной? — Том закатил глаза с таким искренним недоумением, будто услышал слово на неизвестном языке. А затем его конопатое лицо вновь расплылось в неловкой улыбке. — А-а, вы об этом! Ну, на сей счет никаких распоряжений от капитана не поступало. — Хочешь сказать, — брови француженки взлетели к самым корням волос, — что на этом корабле даже право умыться требует высочайшего соизволения вашего предводителя? — Пресная вода у нас на вес золота, миледи, — поспешно зашептал Том, видя, как закипает гостья. — Её хранят в бочках, а на жаре она быстро тухнет, вот мы её и бережем, как святыню. Случается… — он густо покраснел, — случается, неделями ходим немытые. Морем окатываемся, если шторм налетит, или дождевые капли ловим. А в ясные дни… просто терпим. В глазах Френсис отразился ужас аристократки, для которой кувшин с горячей водой и кусок ароматного мыла были такой же незыблемой частью бытия, как восход солнца. — Неужто вы прежде никогда не хаживали на больших судах? — изумился мальчик. Френсис ответила не сразу. Она бессильно откинулась назад, прислонившись затылком к холодному дереву бочки, и её взгляд затерялся в хороводе теней под потолком. Из груди вырвался глубокий, бесконечно усталый вздох. — Я уже и не упомню, когда в последний раз моя нога ступала на корабельную палубу, — тихо, почти шепотом произнесла она. — Куда бы ни забрасывала меня судьба, я всегда предпочитала твердую землю. — А в Англии вы бывали? — внезапно спросил Том. Вмиг позабыв о субординации и робости, он уселся прямо на пол рядом с пустой миской и, обхватив руками худые колени, вперил в рассказчицу жадный взгляд. — Да… — ответила Френсис после короткой паузы. Её взор подернулся дымкой, обратившись к далекому прошлому. — Но это случилось очень давно. Мне едва минуло семнадцать… — она замолчала, словно смахивая пыль с потускневших картин. — Мы прибыли в Лондон в составе дипмиссии, дабы скрепить союз между нашими державами. Голос её неуловимо дрогнул. — То была скверная поездка. Договор так и не был подписан, как, впрочем, и большинство последующих… Постойте! Френсис резко вздрогнула, словно пораженная невидимой молнией. На её лице застыла маска глубочайшего потрясения. Воспоминания, некогда смутные и похороненные под толщей лет, внезапно всколыхнулись, грозя затопить сознание. Женщина бессознательно прикусила ноготь. — Боже правый… Именно там, в Лондоне, я… Она осеклась. Живой блеск в её глазах внезапно потух, сменившись ледяной тревогой. Опустив голову, она растерянно посмотрела на юного слушателя, словно только сейчас осознала, что говорит вслух. Том сидел не шелохнувшись. Весь его облик — подавшаяся вперед фигурка, приоткрытый рот и горящие любопытством глаза — излучал неподдельный восторг перед чужой тайной. — Полагаю, тебе пора возвращаться, мой юный друг, — Френсис бросила настороженный взгляд на приоткрытые ворота, откуда так дразняще тянуло свободой и соленым ветром. — Иначе твой шеф заподозрит неладное. Юнга не посмел перечить, хотя губы его сложились в разочарованную гримасу, а плечи поникли. Подхватив поднос с пустой посудой, он нехотя побрел прочь из каземата. Дождавшись, пока за мальчишкой не лязгнет тяжелый железный засов, Френсис закрыла глаза и затаила дыхание. Призраки минувших дней уже сгущались под мрачными сводами трюма, расправляя свои холодные крылья и неся с собой новую, неизведанную тревогу…

***

Дни в трюме тянулись с мучительной медлительностью. Томимая бездействием, Френсис всё чаще погружалась в чертоги собственного разума, пытаясь распутать клубок собственных, казалось бы, парадоксальных поступков. Ещё несколько дней назад, стоя у дверей тюремной камеры в форте, она всей душой противилась приказу допрашивать этого пирата. Тогда она обманывала себя, списывая свой трепет на его дурную славу и звериную жестокость. Но истина, поразившая её чуть позже, оказалась куда глубже и опаснее. Она знала его. Черты этого хищного лица, тембр голоса, даже эта дьявольская, высокомерная усмешка — всё это необъяснимым образом тревожило струны её памяти, извлекая оттуда смутные, полузабытые аккорды. Они совершенно точно встречались в прошлом. Но где? При каких обстоятельствах? Эта загадка терзала её разум воспаленным шипом. И именно эта мучительная тайна, помноженная на долг перед Францией, толкнула её на безумный, самоубийственный шаг — взойти на борт «Армады». У дверей трюма, когда она в отчаянии выкрикнула: «Почему вы не спросили, откуда я знаю ваше настоящее имя?», ею двигало отнюдь не уязвленное самолюбие. Она, как утопающий за соломинку, отчаянно хваталась за надежду, что Посланник сам бросит ей спасительную нить. Что он усмехнется и скажет нечто, что мгновенно прольет свет на их общую тайну. Но корсар ответил ледяным равнодушием. И лишь теперь, после случайной и прерванной на полуслове беседы с рыжим юнгой, густой туман в её голове начал рассеиваться. Англия. Лондон. Дипломатическая миссия… Неужели этот беспощадный морской разбойник, гроза морей, и тот человек из её далекого лондонского прошлого — одно и то же лицо? Теперь её дерзкий план обрел совершенно иные, куда более грандиозные очертания. Первейшей и главенствующей задачей значилось, разумеется, разгадать подлинную суть загадочного Посланника и сорвать с него маску. Эта цель возвышалась перед ней как неприступная скала, от которой расходились извилистые тропы иных, более мелких, но не менее важных миссий. Френсис рассудила мудро: начинать следует с малого, укрепляя позиции на подступах, дабы затем совершить восхождение к самой вершине. Первым и незыблемым правилом на этом тернистом пути стало следующее — не давать себя в обиду и ни под каким видом не демонстрировать слабость. Только так, полагала она, можно было вырвать хотя бы каплю уважения у этих морских волков, чтобы в конечном итоге добраться до их предводителя… Со временем едкие, удушливые запахи трюма перестали терзать её обоняние, превратившись в своеобразную, неотъемлемую норму её нового бытия. Редкие выходы на палубу становились глотком пьянящей свободы. Оказавшись наверху, она замирала под бескрайним куполом пронзительно-голубого неба, где белоснежные облака, гонимые пассатами, неслись, точно эскадры призрачных галеонов. В такие мгновения Френсис забывалась, растворяясь в небесной синеве, не слыша ни грубых окриков, ни сальных замечаний команды. Её выводили из каземата лишь по крайней нужде — в зловонный гальюн или для омовений. Последних, впрочем, катастрофически недоставало. На исходе недели бесцельного дрейфа по океанской пустыне, практически лишенная пресной воды, Френсис начала с ужасом ощущать, как под слоем соли и грязи, въевшимся в кожу, разгорается нестерпимый зуд. Роковым просчётом в её плане, о котором она теперь горько сожалела, оказалось полное отсутствие сменного платья. Она взошла на борт вражеского корсара без единого сундука. Изумительное голубое платье, некогда сидевшее на ней безупречно, и кремовая шляпка стали её бессменной униформой. Спустя несколько дней метаний по сырому трюму в этих изодранных, некогда роскошных шелках, терпение Френсис лопнуло окончательно. В порыве исступленной ярости она сорвала с себя нижние юбки, оставшись лишь в панталонах до колен и корсете. Однако, предстать перед сборищем грубых мужчин в таком непристойном виде не входило в её расчеты. К счастью, в этот час унизительного отчаяния её спас Том. За эти жуткие дни рыжий юнга оставался единственной живой душой на судне, кто не чурался пленницы-француженки. Именно он раздобыл где-то в недрах «Армады» поношенные матросские портки и грубую холщовую рубаху, которым суждено было стать тряпьём для мытья палубы. Былой ценительнице пышных туалетов и тончайших кружев было мучительно, до слез стыдно облачаться в это убожество. Но дни шли, и жизнь бок о бок с пиратами неумолимо стирала прежний облик мадемуазель Бонфуа. Образ изысканной аристократки таял, уступая место чему-то более выносливому, почти дикому — созданию со спутанными локонами и коркой соли, застывшей на загорелом лице. Капитан корабля, казалось, испытывал непреодолимое отвращение к обществу Френсис. Он ни разу не снизошел до визита в её трюмную темницу, а редкие встречи на палубе оборачивались нелепым фарсом: едва завидев француженку, Посланник резко менял галс, ускоряя шаг почти до бегства. Френсис пыталась узнать у Тома причину столь дикого поведения, но мальчишка лишь беспомощно пожимал плечами. Даже его, свою правую руку, капитан не удостаивал ни единым вразумительным словом о пленнице. Команда же, в отличие от своего необъяснимо строптивого предводителя, оказалась куда более падкой до зрелищ. Стоило Френсис в сопровождении юнги подняться из трюма, как в неё вонзались десятки глаз. Одни взирали с откровенной ненавистью, другие — с плотоядными усмешками и лихорадочным блеском во взоре. Несомненно, умов каждого из них не покидал один-единственный вопрос: с какой стати Посланник терпит на борту женщину вражеских кровей? Френсис перепробовала все доступные средства, дабы втереться в доверие к этому сброду. На палубе она пыталась копировать их повадки, неуклюже вворачивая заученные пиратские проклятия. Но увы — даже избитые ругательства вроде «тысяча чертей» слетали с её губ столь нелепо и фальшиво, что вызывали лишь издевательский гогот или презрительное молчание. Каждая такая попытка неизменно заканчивалась позорным отступлением во мрак трюма, где Френсис давилась комом жгучего стыда, прижимая грязные ладони к пылающим щекам. И вот, вновь запертая в своей одиночной камере, француженка сидела подле тусклого светильника, чувствуя, как её погребает под собой тяжесть собственных мыслей. Они роились в голове осиным гнездом, не принося спасения, а лишь порождая новые страхи, сжимавшие виски стальными обручами. Одиночество перековывает людей, вытесывая из них нечто совершенно иное, подчас пугающее. Френсис не стала исключением. За бессчетные ночи она, к примеру, приучила себя не одергивать руку от пламени свечи. Кожа её ладоней, огрубевшая от соленых ветров, быстро привыкла к кратковременному ожогу. Более того, в этом жутковатом самоистязании она начала находить странное утешение: острый укол физической боли, сменявшийся волной пульсирующего тепла, на мгновение заглушал душевные муки и осознание собственного ничтожества. Но однажды её горькие раздумья прервал резкий скрежет засова. Тяжелая дверь со стоном распахнулась, и внутрь ввалился Джеспер с засаленным холщовым мешком в руках. Проходя мимо пленницы, старый кок одарил её мимолетной, но теплой улыбкой и направился к закромам с припасами. — Ну, как тебе моя рыбная похлебка? — бросил он мимоходом своим бархатистым, чуть хрипловатым басом. — Вполне сносно, мсье, — бесстрастно отозвалась Френсис, не отрывая завороженного взгляда от крошечного язычка пламени. Кончики её пальцев вновь плавно скользнули сквозь огонь. — Разве что соли в вашем творении недостает… да и корнеплодов, пожалуй. Картофеля, лука… — Вздор мелешь, деточка, — буркнул кок, роясь в мешках. — Вся орава уплетает мое варево за милую душу и, представь себе, не ропщет! — Ой ли? Вчера ваш юный Том жаловался на рези в желудке. Учитывая, что питается он исключительно вашими шедеврами, источник недуга весьма прозрачен, — парировала Френсис, наконец подняв глаза на собеседника. — Чепуха! — Вы боитесь, что я посоветую вам добавить в котел отраву? Чтобы всю команду скрутило, и я смогла прибрать галеон к рукам? — Окстись! Я и в мыслях такого не держал! — Тогда прислушайтесь ко мне! Я кое-что смыслю в кулинарном искусстве, — Френсис выдержала паузу, позволив коку осознать её слова. — Разумеется, камбуз — ваша вотчина, но добавьте в этот суп щепоть ароматных трав, и команда «Армады» станет боготворить вас сильнее, чем собственного капитана. В итоге, вопреки строжайшему капитанскому запрету покидать трюм чаще одного раза в день, Френсис вскоре вовсю распоряждалась в душном камбузе, помогая стряпать обед на всю команду. Удовлетворенная полуулыбка играла на её губах, пока она мерно помешивала густеющее варево в необъятном чугунном котле. Из его недр поднимался густой молочно-белый пар, обжигающе влажный и насыщенный божественным букетом ароматов. С ловкостью колдуньи она брала в кулак щепоти сушеных трав, толченых семян, золотистой куркумы и щедро бросала их в кипящую бездну. Джеспер уже не в силах был скрыть немого благоговения. Любые остатки подозрений насчет французской шпионки таяли как воск под напором кулинарного волшебства, творящегося на его глазах. Ближе к вечеру, когда проголодавшаяся орда ввалилась в столовую, воздух взорвался не просто одобрительным гулом, а ревом восторга. Френсис, притаившаяся за тонкой занавеской, отделявшей камбуз от обеденного зала, не слышала подобного шума даже на грандиозных пирах в Версале. Неужто её скромное вмешательство произвело столь сокрушительный фурор? — Разрази меня гром, Джесп! Это пища богов! — Учишься, старый прохвост! Лей добавки, да поживее! — И мне! Черпай до краев, слышишь?! Джеспер, опершись о раздаточный стол, стоял, не в силах оторвать сияющего взора от этого пиршества. — А ну, тихо! — наконец рявкнул он, перекрывая гомон. — Заткните пасти, морские крысы! Или клянусь, месяц будете голодать! Угроза подействовала безотказно: гвалт мгновенно стих, уступив место напряженной тишине. Пираты замерли с ложками в руках, растерянно переглядываясь. — Слушайте сюда! — Джеспер гордо выпрямился, стараясь придать голосу торжественность. — Этот суп варил не я. Его сотворила наша гостья — мадемуазель Бонфуа. Так что свои дифирамбы пойте ей, а не мне. У Френсис перехватило дыхание. Она не ожидала, что тайна раскроется так скоро, да еще при столь широкой публике. Жар прилил к лицу, окрасив щеки и шею пунцовым румянцем. — Френсис! — зычно позвал кок. — Выходи! Полно прятаться. Собрав в кулак остатки мужества, Френсис отодвинула занавеску и шагнула навстречу толпе. Она судорожно выпрямила спину, сцепив дрожащие пальцы в замок в тщетной попытке обрести хотя бы каплю аристократического самообладания. Десятки глаз — колючих, изумленных, недоверчивых — разом скрестились на ней. «Ну всё, это конец», — пронеслось в её голове. — Хм… Здорово! Значит, теперь у нас два кока! — неожиданно прорезал тишину звонкий детский голосок. Разумеется, это был Том. Ловко проскользнув между горами татуированных мускулов, юнга бесстрашно протянул Френсис свою пустую миску. И тут свершилось чудо. Следом за мальчишкой, словно повинуясь невидимому сигналу, вперед потянулись десятки других засаленных мисок. Френсис застыла в оцепенении. Те самые суровые морские волки, чьи лица еще вчера кривились в суеверном отвращении «женщина на корабле — быть беде», предали свои предрассудки ради черпака безупречного французского бульона. Воистину, немыслимо! Когда последняя порция была роздана под одобрительный гул, столовая зашумела втрое громче, захмелев от сытости. Френсис, всё ещё пылающая от смущения, стояла плечом к плечу с Джеспером, нервно сминая пальцами края грубого фартука. — Чарующее зрелище, — пробормотал кок. — Истинно говорят, мсье: путь к мужскому сердцу пролегает через желудок, — выдавила Френсис ответную шутку. — И никакого колдовства. В этот самый миг массивная дубовая дверь столовой распахнулась, ударившись о переборку. Все головы разом повернулись к входу. На пороге стоял капитан. Его было не узнать. Ни тени привычной пиратской небрежности. На его широких плечах безукоризненно сидел строгий офицерский мундир темно-синего сукна. Золотые пуговицы, тяжелый аксельбант и тускло поблескивающие эполеты с вышитыми якорями придавали ему сходство с лордом Адмиралтейства. Длинный плащ из тончайшей шерсти струился за ним, подобно королевской мантии. Лишь одна деталь выдавала хищную, непримиримую суть корсара, скрытую под этим маскарадом: дьявольская, высокомерная усмешка, кривившая его губы всякий раз, когда его ледяной взор скользил по лицам матросов. Тот, кого он удостаивал взглядом, мгновенно бледнел, давился супом и начинал нервно теребить ложку. От этого триумфа усмешка Посланника становилась лишь шире. Он смерил «камбузный дуэт» уничтожающим взглядом. Джеспер и юный Чарли мгновенно склонили головы, будто на их затылки рухнула свинцовая плита. Лишь Френсис осталась стоять неподвижно. — В честь чего этот балаган? — голос Посланника прозвучал тише шелеста его плаща. — Почему никто не стоит на вахте? Или вы свято уверовали, что галеон сам причалит к берегу, пока вы набиваете животы? Матросы оцепенели. На их потных лицах Френсис ясно прочла животный страх перед этим человеком. — Дьявольское зловоние, — фыркнул капитан, брезгливо сморщив острый нос. — Наш стряпчий, видимо, возомнил себя гурманом? Свалил весь провиант в один чан, запамятовав, что до суши еще неделя пути? Или решил ускорить нашу кончину от голода, покуда мы наслаждаемся его… шедевром? Последнее слово он выплюнул с таким презрением, что могучий Джеспер съежился, как побитый пес. Наконец, тяжелый, свинцовый взор Посланника обрушился на главную виновницу торжества. Френсис ощутила почти физический удар — гипнотическая сила этих зеленых глаз давила на сознание, словно глубинное океанское течение, стремясь сломить её волю. Взгляд диктовал: «Склони голову. Покорись». Мышцы её шеи непроизвольно напряглись, готовые сдаться… Но тут в дело вступила гордость. Та самая фамильная гордость Бонфуа, что тлела в ней все эти невыносимые недели во мраке трюма, теперь вспыхнула ослепительным пламенем. Френсис сделала резкий вдох и дерзко вскинула подбородок. Её глаза, полные немого вызова, вонзились в капитана, скрестившись с его взглядом, словно два клинка. Посланник замер. И даже если искра искреннего изумления мелькнула на дне его гипнотических глаз, то на поверхности не дрогнул ни один мускул. — Чтобы через пять минут все были на палубе, — глухо прорычал он. Затем круто развернулся на каблуках и растворился во мраке коридора. Едва его зловещая тень исчезла за порогом, команда дружно выдохнула. Но веселья как не бывало. Все доедали молча, пряча глаза друг от друга; лишь ложки лихорадочно стучали по жестяным мискам. — Поразительно… — едва слышно шепнул Джеспер, склонившись к Френсис. — Он не обронил в твой адрес ни единого слова, хотя ты должна сидеть в трюме, а не разгуливать по палубам хозяйкой. — Одно его появление здесь красноречиво свидетельствует о том, что она совершила роковую ошибку, — мрачно вклинился Чарли. — Прикуси язык, щенок! — рявкнул на него кок, устало отирая пот с лысеющего лба. — И без твоих причитаний тошно. Френсис, методично складывая опустевшие миски в таз с водой, осторожно поинтересовалась: — А капитан… он никогда не разделяет трапезу со своей командой? Они проворно передвигались меж столов: Френсис собирала посуду, Джеспер мылил воду, Чарли остервенело тер доски на столах. Над их головами уже гудела палуба — матросы бросились исполнять приказ капитана. — Как ни странно, нет, — пожал плечами старый кок. — Я ведь до этой посудины хаживал и под другими флагами. И все капитаны, коих я знал, были плотью от плоти своей команды: в шторм они стояли у штурвала, наравне со всеми черпали воду из трюмов, хлебали солонину из одного котла с юнгами! А этот… — он махнул тряпкой в сторону двери. — Нелюдимый дьявол. У него свои покои, свой стол… Не по-пиратски это, ох, не по-пиратски. — Какой возмутительный вздор! — резко выпрямился Чарли. — Наш капитан един с нами и душой, и телом! — Оно и видно. То-то ты при нем трясся, как осиновый лист на ветру, — горько усмехнулся Джеспер, незаметно подмигнув француженке. — Да, трясся! — выкрикнул юноша, густо залившись краской оскорбленного достоинства. — Но разве страх исключает благоговейное уважение к такому человеку?! Его вопль повис в тяжелом воздухе камбуза, но мысли Френсис уже устремились по иному руслу. — Джеспер, — тихо позвала она. — Вы ведь, в сущности, добрый человек. Как же вы оказались здесь? Среди отъявленных головорезов? Кок отшатнулся так резко, будто она ударила его хлыстом. Даже Чарли оцепенел, до побеления костяшек стиснув грязную тряпку, с которой на пол капала мутная вода. Над камбузом повисла тишина. Джеспер судорожно сглотнул, пытаясь вернуть на лицо привычную маску добродушного шута. — Ах, ну да… — наконец натужно хмыкнул он. — Ты же у нас, милочка, из породы верных королевских легавых, не так ли? Стало быть, мои душевные излияния лягут прямиком в протокол Трибунала, которого никому из нас не миновать по прибытии. Что ж… — его голос дрогнул и осел. — Если дашь слово чести, что перед восхождением на эшафот мне поднесут не кружку мерзкого рома, а бутылку славного бордо… тогда, возможно, я и открою тебе душу. Но не сегодня. — И с чего вы взяли, — процедил Чарли, сверля Френсис полным ненависти взглядом, — что к концу этого плавания она вообще останется в живых?! Слова юноши вонзились в сердце Френсис, как отравленный кинжал. Тяжелый, удушающий саван дурных предчувствий вновь накрыл её с головой.