Эффект Бэтмена

Думай о смысле, а слова придут сами. – А знаете, я всегда была уверена, что единороги – просто сказочные чудища! Я никогда не видела живого единорога! – Что ж, теперь, когда мы увидели друг друга, – сказал Единорог, – можем договориться: если ты будешь верить в меня, я буду верить в тебя! (Льюис Кэрролл )

Я стояла в пустом коридоре восьмого этажа совершенно одна. Ничто не мешало пройти в репетиционную студию, но то, ради чего я пришла сюда почти на полтора часа раньше, требовало простора и по возможности как можно меньше хрупких вещей, легковоспламеняемых и легко опрокидываемых вещей, как-то: музыкальные инструменты, партитуры, пюпитры, рояль из ценных пород древесины и пр. На всякий случай. Пустой коридор подходил лучше всего. А всему причиной дурацкий сон. Он с постоянством маниакального бреда снился мне минувшую ночь напролет, настигая всякий раз, когда усталость смаривала. Не помогали ни переворачивания подушки, ни стук в оконное стекло с приговором «куда ночь, туда сон», ни молитва, ни умывание, ни «сверхнадежный» способ перекидывания подушки, а с ней и буйной головушки в изножье. Мне вновь и вновь снилось, как в кабине бело-красного трейлера я вязну в студеном тумане и неизбывной тоске. Сквозь багровую дымку вижу, как гигантская змея удавкой сжимает тело мага. Он что-то хрипит мне сквозь кровавую пену на губах, но ничего не разобрать, да и не важно уже. Страшные тени подступают все ближе – какая теперь разница?.. Три месяца прошло с тех пор, как было написано эссе по Патронус-чарам. Написано, сдано, проверено и возвращено мне до лучших времен. А потом много чего произошло. И теперь этот сон, как напоминание о старой истине, справедливой в любом мире в любое время: сам о себе не позаботишься… Теоретически я представляла, что надо сделать, сказать и какой пасс палочкой должен все это действо сопровождать. Но знала и другое – необычная это магия, не каждому зрелому магу доступная. И не все так просто с этим «вспомни хорошее и взмахни». К тому же печальный опыт из серии «сделай как все» тоже имелся. Первая попытка привела лишь к тому, что тепло приятно пробежало по руке, и радужный поток брызнул из палочки, как в тот миг, когда я впервые приняла ее из рук Дамблдора. И всё. Я стояла, перебирая радостные воспоминания, которых оказалось так много, что выбрать одно-единственное было совершенно невозможно. Самой себе напоминала до неприличия богатую купчиху над шкатулкой с драгоценностями. Бесприданницей такую не назовешь! И стало почему-то грустно и совестно за свое бесполезное благополучие, как когда-то в крымском лагере, куда с нами в одну смену попали ребята из детдома. Попробовала еще раз. И еще. Что-то шло не так, хотя я точно следовала описанной методике. Собственно, все было точно так, как на уроках Трансфигурации и Заклинаний: пока следовала указаниям, ничего путного не получалось. А едва ухватилась за эту здравую мысль, за спиной раздался удивленный присвист, и голос Сани Ларичева гулко зазвучал под каменными сводами: – О, Глебова! И чёй-то ты тут делаешь? – А?.. А я это… Я так… А что, уже восемь? – Без четверти. – Ого! – Самообразованием, значит, занимаемся вместо ужина? – Саня смерил меня цепким взглядом, оценив, конечно, и палочку в правой, и свиток с эссе, а проще говоря конспектом, в левой. Я его уже наизусть вызубрила, да толку-то! – Что, всех решила обскакать? – В смысле? – Да брось, я слышал и видел достаточно. Зачем тебе это? Я молчала, исподлобья глядя на семикурсника: нафиг спрашивал, раз все слышал и видел? Он больше не ухмылялся, но говорил снисходительно, с насмешкой, хотя получалось совсем необидно: – Мала ты еще для такой магии. Повзрослей маленько. Вы с Николенькой, конечно, вундеркинды, но тут, понимаешь, другое… – Саня почесал за ухом, подбирая слова. Но, видать, так и не подобрал. Зато спросил: – Так зачем тебе это? Нет, не так. Зачем тебе это сейчас? – Надо, – я все же подняла глаза, чтобы взглянуть на него. – Очень. Усмешка медленно сползла с лица гитариста. – Ты что уже?.. – он осекся, поняв: то, о чем он хочет спросить, абсурдно. Будь оно так, я бы перед ним не стояла. – Да. Если хочешь спросить, сталкивалась ли я с дементорами, – да. Однажды. Прошлым летом. – И… как оно? – Со мной был дядя. – Ясно. Саня молчал, перекатывая что-то в уме. Не знаю, приходилось ли ему самому сталкиваться с дементорами. Но объяснения больше не требовались. На никчемные утешения, пустые «юокеи» и прочую дежурную лабуду он тоже не разменивался, подойдя к делу чисто по-мужски: есть проблема – ее надо не соплями по носу размазывать, а решать, поскольку, раз пережив такое, я не остановлюсь на «подождать», да и он бы на моем месте не остановился бы. – Вот что, – наконец сказал он, – я мог бы попытаться тебя научить. Не уверен, правда, что в твоем возрасте такое тебе по силам. Но у меня есть на примете человек, который сможет это лучше, чем я. Собственно, он меня и учил. Я поговорю с ним, лады? – Лады. Спасибо. – Его будешь благодарить, если что путное получится. Ну, а нет, не расстраивайся – успеешь. – Расстроиться? – Научиться, дурочка! А пока дядьки своего держись. Вон у тебя какой заботливый! Ванька дядькины сэндвичи до сих пор вспоминает… А вон и он, кстати. Со стороны лестницы действительно послышались голоса и перестук шагов: Иван с неизменной гитарой за плечом о чем-то вполголоса переговаривался с Никитой. Их нагонял запыхавшийся Алекс. Небось через три ступеньки скакал. И только Ника не хватало до полной компании. Кроун-Данилевский никогда никуда не спешил – с независимым видом приходил последним, помахивая футляром, в котором покоилась неизменная скрипка. И вот что странно, при этом никогда и не опаздывал. Подобно мистеру Фоггу, переступал порог студии с последним ударом несуществующих часов. Ребята его по темпусу проверяли. – Так что, точно будет Святочный бал? – Алекс перевел дыхание. – Точно-точно. У нас на все про все две недели. О том, что в этом году большинство родителей предпочтет, чтобы дети провели каникулы в школе, поговаривали давно. Об этом писал и «Пророк», правда в тональности «новый виток паранойи профессора Дамблдора иже с ним». Но, как ни странно, абсолютное большинство родителей, в том числе потомственных слизеринцев, были единодушны с администрацией школы. В целях ли безопасности детей или по причине того, что их отсутствие развязывало руки либо оставляло свободу для маневра, – кто знает?

◄♦►

Только в постели я вспомнила, что за всеми новостями так и не спросила, кого Саня прочит мне в репетиторы, если повезет. Весь следующий день прошел в ожидании, и я уже решила, забыл, но грифф поймал меня за пуговку перед самым ужином: – Ну что, не передумала? – Нет. – Тогда сразу после ужина дуй на восьмой этаж. Эссе свое можешь не брать – не понадобится. «А кто?» – хотела спросить, но Ларичев уже прибавил шаг, догоняя своих. На восьмой этаж я бежала быстрее ветра, едва что-то в себя закинув и чем-то запив. Кто бы ни ждал меня там, лучше прийти раньше, чем опоздать. В знакомом коридоре было пусто. Светильники, подобие факелов, давали привычно скудный, рассеянный свет. Старые друзья-забулдыги с картины даже головы в мою сторону не повернули, разливая бордо из неисчерпаемой бутыли, – примелькалась им чумовая топеройка, ничего нового. Я, желая унять волнение, намеренно медленно шла по пустому коридору до противоположной лестницы, потом обратно, и вновь туда. Текли минуты. И я даже испытала облегчение, что Некто так и не появился и не придется иметь дело непонятно с кем, когда из-за спины окликнули: – Привет. Он подошел тихо, совсем неслышно, и только видавшие виды, раздолбанные кроссовки выдавали природу такой «магии». В прошлом веке джинсы еще не драли в самых непотребных местах перед продажей, и дыры на его джинсах, не предусмотренные чмодой, кто-то искусный в домоводстве старательно залатал – нитки на месте дыр сращены так, что на ткани, как на живой, голубели «шрамы», едва заметные в скудном освещении. И только свитер был новенький – изумрудно-зеленый, под цвет глаз. – Привет. Мозгов не хватало понять, что стою и глупо улыбаюсь, глядя на мальчишку, который тоже разглядывал меня, не спеша приступать к делу. И как я сразу не догадалась, кого Саня посватает мне в учителя? Могла бы, если б вживание в этот мир не отшибало память… да что там – мозги в самых неожиданных местах. – Алекс в двух словах рассказал мне, что с тобой случилось. А твой дядя? Он ведь маг? – И очень хороший, – я честно кивнула. – Это хорошо, – Гарри усмехнулся и пояснил: – Если у меня ничего не выйдет, у него получится тебя научить. Со временем. «Да, вот только со временем у него…» Предыдущий урок ЗоТИ был совмещен с Заклинаниями профессора Флитвика: Снейп опять куда-то пропал. За минувшие две недели я и забыла, когда видела его во время ужина в Большом зале, а в выходные «серпентарий» пасла профессор Макгонагалл, по поводу чего у «зеленых» восторга было не больше, чем у «красных», отдай их во власть профессору Снейпу. – Ладно, идем. – Куда? – Тут недалеко. Гарри понадобилось, как по инструкции, трижды прочелночить мимо измученного Варнавы с его кордебалетом, прежде чем в стене образовалась неприметная дверца, которую Поттер и открыл передо мной. Внутри оказалось просторное помещение. У самого входа почему-то валялась пара стульев, как будто кем-то когда-то в спешке опрокинутых. Юноша поднял их и огляделся. Потом обернулся ко мне, не по-учительски запинаясь: – Прежде чем мы начнем… Считается, что Патронус-чары требуют определенной… как бы это… зрелости что ли. И, вроде как, младшекурсников этому не учат. Но ограничения по возрасту нигде не прописаны... Вот что, ты ведь уже пробовала сама? Я кивнула и добавила очевидное: – Но все впустую. – Попробуй еще раз, я посмотрю. Я постаралась собраться. В качестве воспоминания воспроизвела в памяти тот день в парке аттракционов. Взмахнула палочкой, произнесла что надо. И – ничего, кроме привычной теплой волны от палочки по руке к груди и затем по всему телу. А дальше всё. Будто порядком сдувшийся импульс ватно ткнулся в запертую дверь. Как ни странно, мой учитель очень точно описал все это, как если бы сам пережил. Затем запустил пятерню в непослушные вихры и после короткого раздумья спросил: – Что ты вообще знаешь об этом? Бакстер говорил, у тебя даже эссе на эту тему было? – Угу. Но Саня сказал, оно мне не понадобится, и я его не взяла. – А с чего ты вообще взялась его писать? Этого ведь нет в программе первого курса. Пришлось рассказать о первом уроке ЗоТИ, о задании и о книге, которую мисс Пинс выдала мне с разрешения профессора Снейпа. Гарри неопределенно хмыкнул, бормотнул что-то и попросил пересказать в общих словах, что я там вычитала. Слушал внимательно, время от времени искоса поглядывая на меня. – Сам способ описан довольно просто: вызвать в памяти счастливое воспоминание, сделать палочкой вот такое движение, – я показала только рукой, имитируя работу палочкой, – под заклинание Экспекто Патронум… Только, сам видишь, ничего не получается. Гарри кивнул: – И не получится. У меня тоже не получалось. Долго. Я главного не мог просечь. Дело не в том, какое воспоминание ты вызываешь в памяти, не в самом воспоминании, понимаешь? Оно может быть любым, на первый взгляд, совсем незначительным. Важно, как именно ты его переживаешь. Ты можешь вспомнить что-то очень-очень хорошее – и ничего не получится. Тебе надо вновь пережить это. По-настоящему. Ну… – он замялся, вновь подбирая слова. – Там, в твоей книжке, правильно написано про связь с… – неопределенный жест. – Это трудно объяснить. Просто бывают такие моменты, когда ты совершенно счастлив, как будто… ну… светом облит что ли. Будто ничего злого ни с тобой, ни до тебя в мире не было. Как находит на тебя! Слова такого не подберу… Это как… Вдохновение? Нет, не то... – Благодать. – Что? – Ну, это по-русски. А по-английски… Не знаю. Не важно. Я, кажется, понимаю. Надо здесь и теперь стать таким, как тогда, когда на тебя «нашло». – Точно! Воспоминания – это просто способ, прием, а по сути… Я бы сказал, забудь себя теперешнюю, помни только ту как Себя Настоящую. Стань ею! Это как если бы ты вдруг стала центром вселенной, нет, больше вселенной, ее светом, – то ли оттого, что его лицо очень близко и приходится беседовать глаза в глаза, то ли потому, что последняя фраза звучит как приказ, мне кажется, что вот сейчас это и случится – стану собой. Не смогу больше стоять, опустив внутреннее забрало, которое даже не знаю, что за штука такая, но на Малфое сработала. И глаз не отвести. Будто в себя смотрюсь. Эффект Приоре инкантатем. Однако Гарри сам отвел взгляд и, помолчав, сказал совершенно учительским тоном: – Сосредоточься. Первый раз это трудно, но ты все правильно поняла, и у тебя должно получиться. Да, должно получиться. Сердце уже колотилось в ритме технопопа, ставшем для меня лейтмотивом минувшего лета. И замерло, когда мир завертелся каруселью, а во мне зазвучал знакомый тихий смех – так смеются только счастливые. Нет, счастливые влюбленные. «Упрямая ведьма!» «Настырный колдун!» Свет брызнул, растворяя кроны деревьев, жаром щеки прикоснулся к щеке, горячей полынной горечью наполнил меня, вспыхнул восторгом где-то в животе. Меня кувыркнуло, словно тогда, на метле с Гарри, и я, чувствуя тепло крепких рук, сделала шаг, как когда-то с папиных плеч в воды Волхова, растворяясь в сиянии без остатка. Не слышала собственного голоса, произнесшего заклинание. Не видела ничего – только поток света, внезапно хлынувший из палочки. Он соткался в неведомое существо, которое бросилось вскачь по всему залу, рассыпая искры, то теряя форму и обращаясь в серебристый ветер, то вновь ее обретая, чтобы спустя несколько мгновений рассыпаться сияющей звездной пылью. С минуту мы оба молчали, ловя последние отблески волшебства. Оно отпускало медленно и не до конца, заставляя глупо улыбаться. Кружило голову, как вино, и забавно екало в животе. Я самой себе казалась до предела заряженной батареей. Тронь – искры посыплются. – Получилось! – мой учитель зачем-то снял очки, протер их краем свитера и снова водрузил на нос. – Ага… Что бы мы сейчас ни говорили, это все равно не могло выразить сути. То есть ему, может, и не впервой: он добрых два десятка недорослей обучил. А мне… И кто сказал, что в мире волшебства не бывает чудес? Вот же оно, только что тут скакало… скакал… Скакала? – Гарри, а кто это был? Ну, Патронус? Я не поняла, то ли конь, то ли козел. Серебряное Копытце какое-то. Мальчишка посмотрел на меня с изумлением, а потом расхохотался: – Впервые слышу, чтобы единорога так описывали! Оп-па… Так вот ты какой, северный оле… единорог! – А я его и не рассмотрела хорошенько. – Успеешь. Патронус принял форму – это главное. Ничего, что пока смазанно и неустойчиво. Для первого раза очень хорошо. Со временем будет получаться лучше. И проще. Нет, не сейчас, – Гарри перехватил мою руку в движении. – Не сейчас. Дай себе время пережить это. Потом повторишь. Отпустил не сразу, как будто боялся, что ослушаюсь. – Успею. Значит, единорог… – Не веришь? – Верю. Тебе видней. Ты в копытно-рогатых Патронусах лучше разбираешься. – Это тебе Алекс сказал? – Это всей школе известно. У тебя родовой Патронус. – Что-то вроде того. – Но ведь так бывает редко, да? Обычно первый Патронус – собственный. Хотя он может меняться в течение жизни. – Может. Но трудно сказать, какова закономерность. – Привязанность, любовь, – я пожала плечами: об этом в той толстой книжке было. Пять строк. Гарри с сомнением дернул плечом и пояснил: – Родители Рона любят друг друга со школы, но ни один из них не перенял Патронус у другого. И фамильных Патронусов я не знаю. Специально спрашивал у наших, кого учил, – ни одного. Ладно бы маглорожденные, как ты. Тут все понятно. Но даже у чистокровных, как Рон, в семьях ничего подобного, – и кивнул на стулья у стены: – Присаживайся, – опускаясь рядом. – Да, странно… Но перенять Патронус – это как индикатор, – я села рядом и задумалась, индикатор чего? – Мне кажется, все дело в стремлении к тому, кто по какой-то причине недоступен в реальных отношениях. Ну, ты ее любишь, а о она тебя нет, или вы оба любите, но по каким-то причинам не можете признаться себе, друг другу… Или есть какое-то объективное препятствие, которое оба или один из двоих считает непреодолимым. Болезнь, смерть, клановая вражда, какие-то идейные расхождения? Тогда любовь становится навязчивой идеей, духовной доминантой. А Патронус – он же выражение духовной связи с миром, да? Вот тогда Патронус и меняется в стремлении к недостижимому, но желанному. – Болезнь или смерть? – Гарри опустил голову. – Может быть. Я всю жизнь желал только одного – чтобы родители были живы. Мне так часто говорили, что я похож на отца… Он сухо сглотнул и усмехнулся, глядя искоса: – Умные книжки читаешь, Эйлин Глебофф. Я почти жалею, что профессор Снейп ничего подобного нам не рекомендовал, – все яды да противоядия. Название не подскажешь? Я подсказала. Он кивнул, запоминая. Текли минуты. Мы сидели молча бок о бок, не испытывая неловкости ни от затянувшегося молчания, ни оттого, что он по-прежнему мимодумно сжимал мою руку. Не знаю, о чем думал Гарри, а я о том, что когда-нибудь, когда все это закончится, я смогу рассказать ему то, что можно поведать словами. А потом мы долго будем сидеть обнявшись, смотреть в огонь камина, безо всякой магии обретая Себя Настоящих.