Кортик или что же случилось на самом деле.

Лёля Подволоцкая Август 1915 г. Загородный дом профессора Подволоцкого Конечно же, я знала, что подслушивать взрослые разговоры нехорошо, особенно разговоры дедушки с его гостями. Но в тот вечер так получилось, что я задремала в гамаке с книгой Лидии Чарской, которую мне презентовала бабушка. В отличие от мамы, она не считала романы Чарской чем-то из ряда вон выходящим. И я, зачитавшись, уснула прямо в саду. Гамак висел в глубине сада, скрытый от посторонних кустами сирени. Рядом с гамаком была беседка. Меня разбудили тихие мужские голоса. Я невольно прислушалась: один принадлежал дедушке, второй — неизвестному мужчине. До меня стали долетать обрывки фраз: — Так значит, вас переводят на Чёрное море, Владимир Владимирович? — спросил дедушка. — Да, Пётр Никитич, переводят, — как-то удручённо ответил неизвестный мне Владимир Владимирович. — Не слышу радости в вашем голосе. Вас что-то не устраивает? — Что меня может не устраивать? — грустно усмехнулся Владимир Владимирович. — Новый линкор-дредноут, военные действия, новые возможности для подводного флота… Я чуть было себя не выдала, когда книжка упала с гамака на траву. На мгновенье наступила тишина, но потом разговор возобновился: — И всё-таки вы невеселы, — твёрдо сказал дедушка. — Он тоже на Чёрном море, Пётр Никитич, — собеседник дедушки как-то по особенному выделил слово «он». — А-а, — понимающе протянул дедушка. — Это всё, что вас тревожит? — Это главное, что меня тревожит, — уточнил собеседник. — Он знает? — Нет, слава Богу. Наступила тишина. Мне даже показалось, что дедушкин взгляд устремлён на меня сквозь кусты. — На вашем месте я бы давно объяснился, — посоветовал дедушка. — Сколько времени прошло, а вы себя изводите. — Он не поймёт. — Вы даже не пытались, голубчик. Вот что, идёмте в дом, а то холодает. Мне нельзя простужаться. С этими словами дедушка и его гость покинули беседку. Я быстро слезла с гамака и тоже помчалась дом. Мне очень хотелось посмотреть на гостя, особенно меня заинтриговали его странные слова о ком-то. Почти на крыльце я чуть с размаху не влетела в стройного мужчину в военно-морской форме. — Лёля, что ж так бегаешь? — укоризненно произнёс дедушка. — Человека же с ног собьёшь. Я подняла голову и пробормотала: — Извините пожалуйста. — Ничего страшного, мадмуазель Лёля, — тепло улыбнулся красивый молодой офицер с тёмными глазами. — Всякое случается. До свидания, Пётр Никитич, — с этими словами офицер надел фуражку и пошёл в сторону ворот, а потом обернулся и крикнул. — Я буду писать вам, Пётр Никитич. — Буду ждать, Владимир Владимирович. Мне показалось, что в этих словах какой-то сокровенный смысл, но вопросы, как я нутром поняла, задавать дедушке не стоит. Я улыбнулась деду и шмыгнула в дом. Даже если дедушка и понял, что я случайно подслушала, то виду не понял и внимания на этом не заострил. Кабинет следователя Я закончила свой короткий рассказ и следователь сказал: — Твои воспоминания, Лёля, подтверждают лишь то, что у Терентьева и адмирала Подволоцкого были доверительные отношения. Ну и то, что Терентьев получил новое назначение летом 1915 г. Потом следователь перевёл взгляд на Юру. — Ну-с, молодой человек, а вы как оказались причастны к этому делу? Юра пожал плечами и ответил: — Я дружу с Лёлей. А ещё один из бывших пациентов отца был в комиссии по расследованию. От таких слов Юры на него уставились все, включая меня. Тот немного смутился, но справился с собой и чётко сказал: — Вы не спрашивали, а я не говорил. Я помню лишь то, что папин пациент так и не долечился, потому что его срочно вызвали в Петроград из-за взрыва линкора. — Да, как раз создавали две комиссии, — согласился Свиридов. — Ну и ты больше не видел пациента своего отца? — Нет, но эта тема очень обсуждалась у нас в доме. — У нас тоже, — вздохнул Слава. — Правда, я слышал лишь обрывки фраз, поскольку находится рядом со взрослыми мне не разрешалось. В этот момент в дверь постучали, Свиридов крикнул: «Проходите!» — и в кабинет вошёл милиционер с ружьём. — Арестованный Никитский доставлен, товарищ Свиридов. Мы с Юрой и Славой переглянулись. Я заметила, как поморщился следователь, но тем не менее нас он не выгнал, а, наоборот, велел ввести в кабинет Никитского. Едва он вошёл, я сразу узнала человека, с которым мой дедушка встречался в январе 1917 г. в городском саду. Правда, сейчас он выглядел уставшим и каким-то потускневшим, но этот взгляд с кем не спутаешь. Никитский Кабинет следователя Короче, я решил, что хватит мне валяться в кровати. Какой смысл в лечении, если вскоре всё равно расстреляют? Но напоследок мне нужно повидать следователя и рассказать ему, скажем так, полуправду о том, что случилось в каюте Терентьева перед взрывом. Остальное, я скромно надеялся похоронить вместе с собой. Ну, Володя, знай я заранее, сколько проблем возникнет с твоей смертью, ни за что бы в это не ввязался! Хотя кого я обманываю? Если бы судьба дала нам второй шанс — я бы поступил так же. Врач в тюремном лазарете долго ворчал, прекрасно понимая, что мне становится только хуже, но догадывался о каких-то моих важных причинах для того, чтобы я настаивал на немедленном разговоре со следователем. Да и конвой уже за мной прислали. Когда конвойный завёл меня в кабинет Свиридова, на меня уставились три пары детских глаз. Одного их обладателя я знаю — это друг неугомонного Полякова, который испортил мне все карты ещё в Ревске. Я перевожу взгляд на Полевого — тот едва заметно пожимает плечами. Смотрю на следователя — Свиридов одним взглядом даёт понять, что подростки сейчас уйдут и кивает мне на стул. Конвойный уходит. Я сажусь и начинаю наблюдать за подростками. Мальчишки немного смутились, а вот их белокурая спутница смотрит с любопытством и вдруг спрашивает: — Вы меня не помните? Я внучка адмирала Подволоцкого, Лёля. Ну конечно, кто бы сомневался, что профессор всё равно о себе напомнит. — Помню, — тяжело вздыхаю я и тихо бормочу про себя. — А профессор уверял, что внучка даже не обратит внимания на его собеседника. — Так я тогда и не придала этому значения, — соглашается внучка адмирала. — Это из-за ребят я кое-что вспомнила. Непонимающе смотрю на девочку. Она торопливо поясняет: — Миша Поляков спрашивал у меня адрес бабушки. До меня доходит, как Поляков с друзьями отыскали дом Терентьевых. Они просто-напросто, узнав адрес у внучки, пришли в гости к вдове профессора Подволоцкого и просмотрели письма Володи с обратным адресом в Пушкино. Супруга профессора всегда отличалась демократическим складом характера и привычкой сохранять все бумаги, вплоть мелкого клочка. — Мы забрали письма, — для чего-то уточняет друг Полякова. — Понятно. — Сначала мы думали, что Терентьевы жили в Петрограде, — продолжил свой рассказ, как его там, а, Вячеслав кажется. — И даже сделали запрос, но нам ответили, что Терентьевы уже там не проживают. — Терентьев с женой жили на Мойке, пока он служил на Балтике, — сказал я и, увидев, как Слава кивнул головой, уточнил. — Убитый мной Терентьев. На слове «убитый» Полевой зыркнул на меня глазами. Свиридов укоризненно покачал головой. Ну и что это за интермедия? Я чего-то не знаю? А нет, можно предположить, что они думают о том, что я вместо Терентьева убил Неустроева. Интересный расклад! И зачем только Полевой сунулся смотреть эти фотокарточки?! В диалог между мной и Вячеславом опять вмешалась Лёля Подволоцкая. — Рассказ ребят вызвал у меня сомнения и я вспомнила, что капитан Терентьев сообщил о новом назначении моему дедушке в августе 1915 г. Следовательно, он никак не мог прибыть на Чёрное море накануне подрыва линкора. — И что? — не сразу сообразил я. — Почему вы не опровергли? — недоумевала Лёля. — Даже, как мне рассказал Слава, Марья Гавриловна Терентьева не была удивлена этим обстоятельством. — Боюсь, Марья Гавриловна была не в том состоянии, чтобы правильно расставить акценты, — отвечаю я, стараясь сидеть прямо. — И ей, кажется, не говорили о том, кто и когда прибыл на линкор. Только сухие факты убийства её сына и причину — похищение кортика. — А ещё дедушка и капитан Терентьев говорили о ком-то, с кем у капитана не было желания встречаться на новом месте службы, но дедушка настаивал на объяснении капитана с этим человеком, — Лёля говорила совершенно невпопад, словно уйдя мыслями в тот день, когда к Подволоцким приехал Владимир. Боюсь, при её словах я не смог сдержать эмоции на своём лице. Девочка замолчала, изумлённо глядя на меня, а потом очень медленно, но уверенно произнесла: — Этот человек – вы. Это с вами он не хотел встречаться. Полевой, благо подростки не видели, тихо постучал по лбу пальцем. «Сам знаю, что не сдержался!» — хотелось рявкнуть мне в ответ на его жест, но я промолчал. Лицо следователя никаких эмоций не выражало. — Почему? Вы когда-то сильно поссорились? — девичье любопытство ничем не истребишь. — Можно и так сказать, — задумчиво пробормотал я. В этот момент в дверь постучали. Никогда бы не подумал, что обрадуюсь обычному стуку в дверь. Лёля сразу замолчала. — Войдите, — крикнул Свиридов. Дверь открылась и мальчишеский голос спросил: — Можно, товарищ Свиридов? Кажется, я узнаю вездесущего Мишу Полякова. Чёртов мальчишка, так и крутится под ногами, начиная с Ревска. Но сейчас я, как никогда, был рад его появлению. Если бы не он, то ещё чуть-чуть и дети узнали бы то, что не следовало бы знать. Я запросто мог не сдержаться. Тихо вздыхаю и замечаю, что Эльдаров сразу как-то сжался, сидя на стуле, зато его спутник ехидно улыбнулся. Вижу, как Полевой с какой-то усталой обречённостью смотрит за мою спину. — Проходите, ребята, — невозмутимо приглашает следователь. Ну, честное слово, не кабинет сотрудника угро, а сущий балаган! — Здрасьте, — первым здоровается рыжий приятель Полякова и с ходу бросается на Эльдарова. — Славка, ты что, теперь общаешься со скаутами? Предал друзей? Несмотря на то, что в ушах шумит, а в голове туман, я усмехаюсь. — Генка, хватит! — сухо бросает Поляков и, глядя на Славу, говорит. — Я так, понимаю, у тебя были причины, чтобы не говорить нам с Генкой о своих делах со Стоцким и Лёлей Подволоцкой? Эльдаров неожиданно выпрямляется на стуле и отвечает: — Были, Миша. Я боялся, что ты не поверишь и наделаешь глупостей. Хотел выяснить сам, в чём дело и какие причины были у товарища Полевого не говорить нам всей правды. С другой стороны, мы помогли поймать белобандита и раскрыть тайну кортика. Остальное — это уже дела взрослых. Я с трудом сдерживаю себя, чтобы не рассмеяться в голос. Ай да, Вячеслав! Нашёл-таки слова, чтобы с ходу расставить всё по своим местам. Даже непримиримый Геннадий и тот замолчал, не зная, что ответить. — Полагаю сокровищ в том понимании, в каком обыватели подразумевают под этим словом, там не было? — спросил я неизвестно кого. Надо ж узнать правду-то. Неожиданно мне отвечает Поляков, косясь при этом на внезапно насупившегося Генку: — Не было. В тайнике, что находился в старых часах Поликарпа Терентьева, были карты и бумаги о затонувших кораблях, а ещё записи о водолазных работах. — Это была любимая тема Вол.., — начинаю я и едва не проговариваюсь, но заканчиваю фразу, — капитана второго ранга Терентьева. Миша Поляков удивлённо смотрит на меня, но вопросов не задаёт. Он и Генка переводят взгляды на Полевого, который сидит рядом со столом следователя и что-то рисует карандашом в тетради. Наступает тишина, которую прерывает Свиридов, видимо как-то умудрившийся заметить моё неважное состояние, словами: — Значит так, чтобы не было ничьих обид, разложим по полочкам всё, что нам стало известно. А потом, ребята, вы пойдёте по своим делам. У вас кажется субботник? — Его перенесли на неделю позже, — быстро ответил Поляков. — Хотят приурочить к годовщине революции. — Понятно, — кивнул следователь. — Значит, можем начинать. Все молчаливо согласились. Даже мальчишки, от которых всегда много шума и те сели на стулья чинно-благородно, ожидая развязки истории. Относительной развязки, как я понимаю. Не сообщать же не окрепшим умам новой молодой страны Советов, что за отношения нас связывали с Терентьевым. Хотя, по правде сказать, и отношений-то толком не было. Как-то всё не досуг, война была. Первым начал говорить Свиридов: — Итак, начнём мы, пожалуй, с июля-августа 1915 г., когда новый линкор-дредноут «Императрица Мария» вступил в строй на Чёрном море. В конце июля этого же года капитан второго ранга Терентьев получает новое назначение и, навестив своего учителя профессора Подволоцкого, отбывает на Чёрное море, — в этом рассказа слегка кивает Лёля Подволоцкая. — Что касается слов товарища Полевого о том, что Терентьев прибыл накануне взрыва, на то были причины и об этом позже, — Свиридов не даёт влезть в свою речь открывшему было рот возмущённому рыжему Петрову и раскрывает свой блокнот. — В сентябре 1915 г. мичман Никитский, служивший на «Двенадцати апостолах», повышается в звании, становится старшим лейтенантом и переводится на новый линкор, — косой взгляд на меня. — На Рождество 1916 г. капитан второго ранга Терентьев, находясь у себя дома в Пушкино, ссорится с женой Ксенией Сигизмундовной, сестрой старшего лейтенанта Никитского. Причина спора: кортик, который супруга требовала оставить ей. Трое мальчишек закивали головой, а мне при этих словах мне становится смешно. Знали бы ребятки истинную причину ссоры. Кошусь на Полевого, который при этих же словах демонстративно уставился в окно. Следователь делает вид, что не замечает моего взгляда в сторону Полевого и продолжает: — В январе 1916 г. Терентьев возвращается из отпуска на свой корабль и вплоть до конца июня 1916 г. ничего не происходит, кроме военных походов. В каком-то смысле, да, не происходит, если не считать моих безуспешных попыток поговорить с Владимиром. Ребята жадно слушают. Я изо всех сил стараюсь сидеть прямо, а не развалиться на стуле, как медуза, вытащенная на берег. — В конце июня на линкор прибывает новое пополнение из матросов, в их числе Сергей Николаевич Полевой. Когда вы впервые встретили Терентьева и Никитского, Сергей Николаевич? — обращается следователь к Полевому. Полевой наконец-то перестаёт рассматривать за окнами осеннюю погоду и поворачивается ко мне. Где-то с минуту мы смотрим друг на друга и я не выдерживаю: — Расскажите своим юным друзьям, матрос Полевой, как вы все слова растеряли при виде двух старших офицеров. Тот усмехается и в тон отвечает: — Видимо, вас испугался, господин старший лейтенант. Укоризненный взгляд Свиридова заставляет Полевого перестать ехидничать и ответить нормально: — Первая вахта, ночь, из увольнения в город возвращаются несколько офицеров. Капитан второго ранга поднялся на борт первым, но он постоянно оставался в тени света корабельных фонарей. Именно поэтому я его и не запомнил, в отличие от гражданина Никитского, который поднялся следом. — У Терентьева была одна особенность — в живую его редко кто запоминал с первого раза, — я счёл необходимым уточнить и другую причину ошибки Полевого, зная заранее, что спросит, отрывший было рот, Поляков. Поняв, что его опередили, мальчишка мгновенно нашёлся, чтобы спросить о другом. — А почему Никитский намекает на вашу растерянность, дядя Серёжа? — слегка обиженный тон Миши Полякова и его почти детский вопрос, заставил меня улыбнуться. — Был сильный порыв ветра, Миша. Я просто запнулся при докладе, а они дослушивать не стали. Я снова уточнил больше для Полякова: — Ну да, мы Колчака ждали утром. — А вы близко Колчака видели? — не удержался Поляков. Его обычно хмурый взгляд светился от любопытства. — Да, как тебя сейчас. — Тоже разделяли его идеи? Хотели вернуть царя? Я растерялся, если честно. Как объяснить упёртым подросткам с красными галстуками на шее, что не все офицеры царской армии восхищались императорской властью? Среди них были анархисты, сторонники Учредительного собрания и других тоже хватало. Неожиданно выручил Свиридов: — Насколько мне известно, старший лейтенант Никитский сидел на гауптвахте из-за анархических идей, высказанных при вице-адмирале Колчаке. Можно добавить ещё его частые возмущения по поводу недоделок на линкоре. Тому есть два письменных свидетельства, независимых друг от друга. Понимаю, о каких письменных источниках говорит Свиридов: володин дневник и письма Кислякова. На меня теперь таращатся с изумлением пять пар детских глаз. Не понял? Из меня, что, положительный персонаж делают? Ну, спасибо, гражданин следователь! Удружили, нечего сказать. Петров и Поляков переглядываются, Эльдаров озадачен, но не более. Подволоцкая и так не представленный мне подросток внимательно смотрят на меня. Такое чувство, что эти двое догадываются о чём-то, в отличие от трёх юных сыщиков. — Да какие идеи! — сержусь я, отмахиваясь. — Не было у меня никаких идей. А из-за неполадок корабля я и в самом деле постоянно ворчал. — А я думал, это вы виноваты во взрыве линкора, — пробормотал Поляков. — Ага, двести жизней в обмен на кортик! — с сарказмом ответил я. — За кого вы меня принимаете, сударь? — Я вам не сударь, — бурчит немного смущённый «сударь» Поляков и продолжает упорствовать. — Но Терентьева-то вы убили и бандой командовали. Полевой молчит, словно в рот воды набрал. — Насчёт Терентьева, я согласен, — отвечаю я. — Банда, тоже моих рук дело, но подрыв линкора — увольте! — Тогда почему в первый раз согласились с тем, что заложили взрывчатку на корабле? — недоумевал упёртый мальчишка. — Потому что я устал, молодой человек. Мне уже было всё равно. — Если бы вам было всё равно, вы не стали возражать нам в других вопросах, — резонно уточняет Поляков, прожигая меня взглядом. Я пожимаю плечами, стараясь сосредоточиться. — Миша, хватит, успокойся, — холодный голос Полевого, словно ушат воды отрезвил подростка. — Но… Полевой встал со своего стула и подошёл ко мне. Наклонился, да так низко, что почти говорил мне на ухо. — Валерий Сигизмундович, как ты думаешь, — Полевой видимо решил плюнуть на приличия и стал звать меня на «ты». — Кто и как мог заложить взрывчатку? — Ты думаешь на злой умысел, Сергей Николаевич? — я тоже решил последовать его примеру и перейти на «ты». При этом я слегка повернул голову и наши взгляды встретились. В кабинете повисло удивление. Мы с Полевым словно забыли, что находимся у следователя угро и что мы не одни. Как-будто вернулись в то далекое октябрьское утро 1916 г., когда в 6.15 прогремел первый взрыв. Свиридов. Когда эти два деятеля стали вести свой диалог, совершенно не обращая внимания на меня или подростков, сидевших с открытыми ртами, я понял что надо что-то решать. По идее, первым делом следовало бы выставить ребят прочь из кабинета, но будет хуже, если они потом начнут сочинять про то, чего не узнали. Главное, чтобы двое бывших сослуживцев с линкора «Императрица Мария», не проговорились о чувствах Терентьева к Никитскому. Или наоборот. И вообще, что-нибудь лишнее не сказали. Подумав, я принял решение. Приложив палец к губам, я жестом попросил ребят отсесть к стене, чтобы они не мешались под ногами и стал наблюдать. В этот момент Полевой, который буквально коршуном склонился к сидящему на стуле Никитскому, спрашивает у него дальше: — Ну, раз не ты и не твой денщик, он же боцман Филин, устроили подрыв линкора, тогда кто и когда? Никитский задумался, а потом спросил: — Вспомни, как жила часть матросов на линкоре? — А то ты не знаешь, господин старший лейтенант? — горько усмехнулся Полевой. — И среди пороха находились, и в дулах орудий спали, пока гражданские толпились на корабле, — он задумался, а потом угрожающе спросил. — Я понял, хочешь всё на простых матросов свалить? Не выйдет! Никитский отмахнулся: — Да подожди ты! — он выглянул из-за плеча Полевого и спросил конкретно у меня. — Что там говорили в своих показаниях офицеры и матросы о пороховых погребах? — Не помню, что говорили матросы, но заведующий артиллерийскими погребами князь Урусов сообщил, что в погреба мог войти кто угодно. — Отлично! — Никитский хлопнул ладонями по коленям и снова взглянул на Полевого. — А ещё у нас перед взрывом пропал старший лейтенант Воронов. — Кто? — не понял Полевой, видимо действительно не знавший всех офицеров линкора. — Не забивай голову, — вновь отмахнулся Никисткий. — Он был дежурным в этот день. Один капитанов второго ранга отправил его проверить пороховой склад и всё. Воронова больше никто не видел. Полевой озадачено смотрел на Никитского. Я решаю вмешаться: — Это не тот ли Воронов, на которого его непосредственный начальник пытался свалить вину за взрыв? — А-а-а, это вы про «уронил себе под ноги снаряд»? — вопросительно фыркнул Никитский. — Та-ак, — протянул я. — Вы читали материалы дела? — Довелось, — коротко ответил Никитский и вновь переключился на Полевого. - Сергей Николаевич, ты помнишь, чем вы, матросы, занимались почти весь день накануне взрыва? Тот выпрямляется, пожимает плечами и с ходу отвечает: — Уголь перегружали с двух барж. Только за полночь закончили. И причём тут Воронов? — Потом про Воронова, хорошо? — попросил Никитский и недовольно поинтересовался, видимо намекая на первоначальные показания Полевого. Хотелось бы мне знать, как ты очутился у каюты Терентьева после целого дня аврала? Заметил, что Миша Поляков о чём-то задумался. — Ты знаешь, почему я там оказался, — уверенно заявил Полевой. — Не знаю. — Это как раз я не знаю, а ты знаешь, — продолжал упорствовать Полевой. А Полевой, в свою очередь, намекает на свои, не до конца вернувшиеся воспоминания. У Никитского был такой вид, словно он говорил Полевому: «Ну и с чего ты взял, что мне известно о том, почему ты вместо кубрика находился у каюты Терентьева?» Полевой, словно угадав настроение Никитского, пояснил: — У меня была частичная потеря памяти. Этим и объясняется мой не совсем точный пересказ тех событий. Но про убийство я помнил чётко. — Только никому не сказал, — усмехнулся Никитский. Надо было видеть выражение лиц всех ребят. Даже старавшийся казаться невозмутимым Стоцкий и тот был заинтригован. Я вижу, как хмурится Миша и буквально кипит от злости рыжий Генка. По мне, так пусть лучше научаться понимать, что мир не делиться на чёрное и белое и даже у людей, имеющих диаметрально противоположные взгляды, могут быть одинаковые устремления. Знаю, что кое-кто не совсем принимает советскую власть, но любит свою страну и хочет, чтобы она была сильной хоть с царём, хоть без него. Да, я следователь уголовного розыска молодой Советской России, но я ещё и поживший человек, у которого есть устоявшиеся взгляды на жизнь. Тем временем театр двух актёров продолжался. — Боялся, что господа офицеры из комиссии не поверят обычному матросу, — пояснил Полевой своё молчание насчёт убийства офицера, отходя к окну. — Ладно, вернёмся к взрыву, — отчеканил Никитский, тоже поднимаясь со стула и вставая рядом с Полевым. Я заметил, что Никитский едва держится. Чёрт бы его побрал! Видимо, сердечный приступ спровоцировало что-то другое, а не напряжение, в котором бывший морской офицер и главарь банды жил последние годы. Но, несмотря на плохое самочувствие, он старается держаться. Как Полевой этого не замечает? Но их по-прежнему не волновали невольные слушатели в моём кабинете. — Давай. Предполагаю, что взрывчатка была в одном из мешков с углём. — А позже сдетонировала? — усмехнулся Никитский. — Это тебе лучше знать. Ты ж у нас старший офицер. — Ладно, — Никитский уселся на подоконник. — Давай подумаем, Сергей Николаевич. Предположим, взрывчатку протащили в одном из мешков с углём или в нескольких. Уголь у нас складировался в одном месте. Уж никак не у пороховых погребов и не у башни главного калибра. — Откуда ты знаешь, что первый взрыв был именно там? — Знаю, а ты нет? — Уточняю. Кстати, а о каких таких недоделках ты так часто ворчал, Валерий Сигизмундович? Тот лишь пожал плечами: — Система аэрорефрижерации. — Чего?! — Охлаждение, матрос Полевой. Во время боя артиллерийские и пороховые погреба должны охлаждаться, а у нас после каждого второго залпа чёрт знает что творилось. Никитский приложил пальцы к вискам. Я, как бы между прочим, налил воды в кружку. Невольно вспоминаю один отрывок из письма Ивана, где он вновь сетует на то, что порох едва не взорвался во время боя. Решил помочь, наизусть процитировав заключение двух комиссий: — «Причиной взрыва послужил пожар, возникший в носовом зарядном арт. погребе линкора, в результате возгорания картузного 305 мм порохового заряда, повлекшего за собой взрыв нескольких сот зарядов и снарядов главного калибра, находившихся в носовых погребах. Что, в свою очередь, привело к пожарам и взрывам боеприпасов, хранившихся в погребах и кранцах первых выстрелов 130 мм орудий противоминного калибра и боевых зарядных отделений торпед». Никитский с Полевым уставились на меня во все глаза. — Вы наизусть, что ли, помните? — поразился Полевой. — Заключение о взрыве? — уточнил я и ответил. – Да, помню. И ещё я был в Севастополе, когда подняли корабль. — Странно, что я вас там не заметил, — теперь ворчит Никитский и прислоняется к откосам окна. — Стоп! — Полевой буквально кричит, от чего ребята вздрагивают. — Так вот почему ты появился в Ревске только летом 1920 г. Так я и думал, что тебя не было в окрестностях. Неуловимая гримаса искажает лицо Никитского. Он усаживается на подоконнике поудобнее и спрашивает: — Долго думал? — Мелькала такая мысль, — ворчит Полевой. — Я ж Филина-то в Ревске в конце девятнадцатого года увидел, а ты объявился только летом двадцатого. Раз ты меня искал из-за кортика, значит, примчался бы в город раньше. Осталось только узнать, как ты понял, что кортик всё ещё у меня? Из Морского госпиталя, Валерий Сигизмундович, ты уехал раньше, чем я. Почему ты не забрал его тогда? Никитский тихо смеётся, потом успокаивается и вкрадчиво говорит: — Но ты всё-таки не потерял кортик, матрос Полевой. Его собеседник смотрит на него не читаемым взглядом. Мальчишки сидят с открытыми ртами, даже шебутной Генка Петров не пытается вставить свои пять копеек в разговор взрослых. Милая внучка профессора Подволоцкого смотрит на этот «театр двух актёров» с каким-то восхищением в глазах. Я же пытаюсь найти выход из данной ситуации. Ещё немного и подростки узнают то, что для их ушей не предназначено. — Алексей Петрович, — неожиданно обращается ко мне Полевой, при этом не сводя глаз с Никитского. — Вы помните, что я просил вас о разговоре с Филиным? — Ну конечно, помню, — отвечаю я и спрашиваю. — Его вызвать? — Не стоит. Я знаю, кто вытащил меня из каюты Терентьева во время гибели линкора. Кажется, теперь и я знаю. — И кто же? — не выдерживает Миша Поляков. В этот момент Никитский прячет своё лицо в ладонях и тихо вздрагивает, видимо от смеха. — Это он?! — в голосе Миши Полякова слышится то ли ужас, то ли ещё что. Неожиданно Никитский успокаивается и отнимает ладони от лица и хрипло говорит: — Я не уехал раньше из госпиталя, матрос Полевой. [Я слышу тихое уточнение от Полевого: «Коммисар»]. Я был под следствием. Колчак, затеявший своё расследование, подозревал меня и Терентьева. Высказавшись, Никитский издаёт горлом звук, словно захлебнулся и начинает откашливаться. Ребята даже со стульев привстали. — Господи, — выдыхает Полевой. Я приглядываюсь и вздрагиваю: у Никитского идёт горлом кровь. Растерянный Полевой придерживает его за плечи. Я выбегаю в коридор и ищу дежурного, чтобы тот вызвал доктора.