Сорванец

В некотором царстве, в некотором соединенном государстве, в густом-прегустом лесу, занималось летнее утро. И вот, то ли в самой середине чащобы, то ли на краю — то никому неведомо — стояла избушка на курьих…. Тьфу ты, нет-нет, не то. Начинаем еще раз, по-другому. Под сенью вековых, может даже и тысячелетних дубов, располагался маленький, вросший во мхи, милый домик-коттедж, с земляной крышей, с узкими окнами и огромной, во всю стену, дверью. Правда с той же вероятностью можно утверждать, что маленький милый викторианский домик, покрытый красной черепицей, располагался чуть поодаль провинциального городишки Лланруст-Ревайн. И жила в нем крайне уважаемая и респектабельная старая леди. За глаза бывало, конечно, что кое-кто называл ее старой каргой, но в глаза  величали исключительно Леди Агата. И удивительное дело — никто и не удивлялся тому, что вроде вот он — совсем рядом стоит тот коттеджик, но все местные, начиная от мальчишек-разносчиков и кончая приходским священником, твердо знали, что без нужды идти к нему не стоит — не найдешь. Началась эта история в середине лета, ранним утречком, когда мягкое солнышко нежно затопило весь мир своим золотым сиянием. На залитое светом крылечко вышла приятная пожилая, ну очень-очень пожилая, высокая, чуть сгорбленная, но весьма респектабельная леди. И почувствовала — пора! Торжественно и медленно вышла она на подстриженную травку полисадничка усаженного по краям разноцветными мхами, и повернув сухие ладони, с дли-и-инными, хоть и узловатыми пальцами, запела-завела песню. Зашелестел ветер, зашумели сильные крылья. Показались в ярком голубом небе над верхушками дубов, всколыхнули могучими крыльями траву и кусты, опустились прямо перед Леди Агатой семь огромных бело-серых птиц — гусей, а может, лебедей. Нет, все-таки гусей — но если бы гуси выросли бы размером со среднюю козу. Со сложенными крыльями. Гуси склонили узкие длинные шеи к самой земле, Леди Агата тоже скупо опустила голову. Затем, постояв так немножко, она зашла внутрь дома и вышла с кусочками кексов. Бросив каждому по кусочку и пробормотав что-то невнятное, она повелительно махнула рукой. И, словно сметенные порывом ветра, совсем без разбега, гуси с шумом и гамом взвились в воздух.* Летний день тянулся и тянулся. Полдень, затих ветерок. Леди Агата не торопясь перебирала луковицы тюльпанов, но, нет-нет и поглядывала в окошко, прислушивалась. Тишина. Ни шума крыльев, ни криков гусей-лебедей. Только раз в семь да по семь лет, и в день летнего солнцеворота**, могла она позвать птиц и поручить им это. А так хотелось бы… неужели не найдется ни одного ребеночка не старше трех лет? Чтобы и присматривали за ним, и лишний он был. Чтобы и родной вроде, да забывали о нем. Чтобы тяготились им. Тогда смогут принести его гуси-лебеди на своих крылышках. И если до захода солнца никто не явится за ним — то можно оставить его себе. И будет и помощник, и отрада. Леди Агата вздохнула, но тут очередная луковица вывалилась из сухих пальцев. Ближе, ближе, еще ближе и вот, с победным курлыканьем, на лужайку перед домом спустились семь то ли серых, то ли белых птиц. А на их крылышках сидел маленький мальчонка — черноволосенький, худенький, в каком-то нелепом наряде. Леди Агата торопливо вышла к нему, охватив острым взглядом неухоженный вид.  — Ох ты, милок. Не испугался? Нет? Посиди, поиграй под окошечком с яблочками. Набрала с низкой скрученной яблони полный передник красно-желтых великолепных яблочек. И сгрузила их перед зачарованно наблюдавшим за ней мальчиком. Пусть поест. До вечера далеко, даже если заберут его обратно, то хоть вкус этих яблок останется. И здоровее будет. И опять — тянулся, тянулся, тянулся день. Ходили дозором гуси-лебеди, катилось по небосводу красное солнышко. Леди Агата внутри дома протирала полки, перебирала травы и корешки. Мальчонка подремал немного, свернувшись на лавке под окошком, и опять тихо играл с яблочками. Когда первая тень от высоких деревьев коснулась крыльца, Леди Агата глубоко вздохнула — вот! Свершилось. Можно заботиться, учить и ругать за проказы. А что сейчас тихонький, вот даже яблочки не ел, так это ничего! Лиха беда начало, станет еще сорванцом, уж она-то постарается.