Fine days I went by

      Плохой день.       Так Роджерс называет причину того, что он забирается в постель Баки, пытаясь спрятаться от лавиной обрушившихся на него проблем и разбушевавшейся за окном грозы.        — Замёрз, — коротко бросает он, будто бы извиняясь за то, что снова побеспокоил Джеймса, и устраивается на самом краю кровати. Ведёт худым плечом. Нервничает. Злится. На себя, на раскаты грома, на очередной провал, обидный до вскипающих на глазах слёз.       Баки не спрашивает, что случилось. Понимает — ответа в любом случае не дождаться, как и девять таких же холодных ночей назад, когда Стив после одного-единственного вопроса, рождённого отверженной заботой, смотрел на Джеймса с непониманием и задушенной яростью. И, зная это, зная, как ранят Стива подобные вещи, Баки никогда не даёт Роджерсу больше, чем он просит. Несмотря на то, что, кажется, ему подарил бы, как милую безделушку из сувенирной лавки, серебряную Луну.        Джеймс с лёгкостью мог бы отключиться от всего и заснуть. Мог бы. Если бы не чувствовал Стива острее, чем самого себя. Он протягивает руку вперёд и касается кончиками пальцев выступающих позвонков Стива, и тот вздрагивает. Чёртова дрожь передаётся и Баки.        — Бак, — голос в темноте звучит сдавленным всхлипом, полным удивления вздохом.       Так же было и те девять ночей назад. И всегда. С тех самых пор, как Стив впервые позволил Джеймсу успокоить себя.       — Всё в порядке, — мягко произносит Баки, и Стиву на мгновение чудится в этих словах далёкое эхо почти забытых песен, что когда-то нежно пела ему мать. Это так просто — потеряться в шорохах, обрывках фраз, завершающихся таким нужным «иди ко мне», и оказаться в руках Джеймса.       Так близко. Лицом к лицу. Глаза в глаза. Забавно, но в жизни Баки, где было столько бесстыдно громких стонов, никогда не случалось ничего более волнительного и личного, чем эти редкие моменты с Роджерсом.       Баки смотрит внимательно, пристально, и Стиву поначалу от этого неловко, почему-то — тревожно, но затем его взгляд намертво прикипает к приоткрытым губам Джеймса. Он слышит, отчётливо слышит размеренное, глубокое дыхание, и от этого едва ли не пропадает его собственное, как если бы чёртова астма напомнила о себе прямо сейчас.       Плохой день.       Это всегда начинается невинно. Оба ни на секунду не забывают о том, что всё дело лишь в идиотах, с которыми Стив работает, в грозе и в стелящемся по полам их квартиры холоде. Джеймс приподнимается на локте и склоняется над Стивом, целует его осторожно в уголок губ. В этом нет ничего нового для них, но каждый раз — как первый. Медленно, боязливо, словно есть шанс на то, что узкая ладонь вдруг упрётся твёрдо в грудь и оттолкнёт.        Баки хочется, чтобы сейчас был включён свет. Тогда он мог бы лучше видеть лицо Стива, горячий румянец на его щеках, шало блестящие глаза. Но в темноте Стиву комфортнее, и потому рука Джеймса вместо того, чтобы тянуться к ночнику на прикроватной тумбочке, ложится на бедро Роджерса.        Стив выдыхает шумно, выдыхает в поцелуй, от которого остаётся всё меньше невинного, и Баки готов поклясться, что это был самый милый звук из всех, когда-либо услышанных им.       Сдавшись без боя, уступив самому себе, Стив обвивает руками шею Барнса. Это даёт Баки свободу — теперь и только теперь можно целовать глубоко, влажно, беспорядочно, не сдерживая жадного стремления попробовать Стива на вкус. В следующую секунду Роджерс оказывается под Баки. Приятная тяжесть и жар чужого тела делают Стива беспомощным, совершенно открытым. Сердце частит. Это наваждение они делят на двоих, как обычно, одно почти бесконечное мгновение глядя друг на друга.        Рука Баки протискивается между ними, скользит вниз, пальцы цепляют резинку белья Стива и отпускают. Возбуждённый член Роджерса упирается во внутреннюю поверхность бедра Баки, трётся сквозь ткань о нежную кожу.        — Бак, — хрипит Стив и, невольно подаваясь бёдрами вверх, стонет глухо. — Нам нужно прекратить.        — Нет, Стиви, нет, — выдыхает Джеймс.       Стиви. Звучит как молитва. И Роджерс вздрагивает всем телом, меняется в лице, будто ему больно, но Баки знает — это отнюдь не так. Он приспускает бельё Стива, касается его там, где хочется сильнее всего, обхватывает ладонью член. Стив задыхается, не справляется с мелкой дрожью, вцепляется пальцами в плечи Барнса, оставляя красные следы.        — Вот так, — Джеймс медленно двигает рукой, целует раскрытые, покрасневшие губы. — Это ведь хорошо, правда? Я просто хочу сделать так, чтобы тебе было хорошо.        Стив под ним выгибается, всхлипывает тонко, заходится беззвучным Баки, боже, Баки, запрокидывает голову. Движения Джеймса становятся более ритмичными, уверенными, и он не может отказать себе в том, чтобы припасть ртом к шее Стива, собрать языком нить пульса и влажно вылизать тонкие ключицы.        У Роджерса звенит в голове, и ему кажется, что он видит свет далёких звёзд, и тело заполнено этим самым светом — лёгким, искристым, словно шампанское. Всего слишком много и одновременно — ничтожно мало. И он кончает долго, мучительно, хватаясь отчаянно за Баки и зная, что никого другого никогда не полюбит, не сумеет, и что назад для них пути нет.        Ресницы мокрые — чёрт знает почему, и на губах — соль. Баки по-прежнему рядом, по-прежнему не отстраняется, нависает над Стивом, шепчет что-то успокаивающее, целует в лоб целомудренно, хотя самого чуть ли не трясёт от возбуждения.        Стив представляет себе целые часы вдалеке от земли, где-то между океаном и небом. Вместе с Баки.