Fine days I went by

      Это ранит почти так же, как любовь должна ранить, но Баки всё ещё не уверен до конца — попросту сравнивать не с чем. Он не знает, любил ли по-настоящему когда-нибудь, но всё равно говорит себе: «Это не то, ты ошибаешься».       Тем самым пытается вновь научить себя спать спокойно, а вязкий тающий апрель, забравшийся под рёбра, по ночам тянет у сердца не по-весеннему суровым холодом и будит снова и снова. Джеймс последние пару недель практически не спит, привыкает до невозможного к тому, как занимается чистый-чистый рассвет, и ждёт неизвестно чего.        Утром глаза болят, точно под веками песок, и он находит миллион причин остаться в постели ещё минут на двадцать — вполне достаточно для того, чтобы всюду опоздать и не столкнуться на маленькой кухне со Стивом. Последнее почему-то хуже всего. Глухой хлопок закрывающейся входной двери отдаёт внутри ветреным эхом, хоть следом беги и пытайся, пытайся, пытайся изменить саму суть, чтобы конец стал началом.       И всё по кругу — стынущий на подоконнике горький кофе, и стеклянное мутное небо, и чёрная, мокрая улица, и чужие лица, руки, какие-то нечаянности без всякого смысла, от которых впору устать. Ненужное, лишнее, талой водой стекающее в чёрные провалы коллекторов.       До вечера Джеймсу кажется, что он не дышит. Запахов нет, точно вокруг пространство совершенно стерильное, от всего живого избавленное и спасённое. Попробуй — найди нить пульса, поймай её пальцами, зажми. Ну, как? Чувствуешь? То-то же.       И так до самого дома. А дома — Стив. Прячется в бесформенных толстых свитерах, теряется в книжных пожелтевших страницах, всё молчит о чём-то таком, чего Баки никогда не узнать. Баки эти самые книги, небрежно Стивом на столе раскрытыми оставленные, всё листает, в каждой бледной карандашной пометке старается увидеть какие-то роковые знаки, но нет — ничего, только тихий шелест и ровное дыхание.       Присутствие Стива ощущается остро, боль — физическая. Теперь-то её достаточно, чтобы понять?