spanish sahara

И пока Джерард был погружён в свои проблемы, остерегаясь теперь каждого шага, не имея никакой поддержки и смысла продолжать идти по этому миру, Донна совсем отчаялась. Она бы уже давно опустила руки и, может, справилась бы как-то и без работы, но у неё был сын. Её любимый Джерард, который был дороже всех для миссис Уэй. И Донна жила ради него, она преодолевала все трудности ради него и сейчас не собиралась сдаваться. И женщина видела, каким парень стал, но она не знала, что делать. Она попросту не успевала, было страшно. Но Донна правда, правда пыталась уделить Джерарду внимание, надеясь помочь и утешить, хоть её сын только и делал, что угрюмо молчал в ответ на все расспросы, иногда говоря тихим голосом, что всё нормально (но это было не так). Миссис Уэй настолько много внимания пыталась уделить Джерарду, что не уделяла его совсем, рассеяно глядя на то, что юноша всерьёз подумывал о самоубийстве, что он связался с учителем истории, который трахает его на странных условиях, и что её сын просто нуждался в поддержке. Донна пыталась, но у неё не выходило. Нигде. Возможно, это у них было семейное — попадать в сети своих страхов и проблем. Но Джерард даже не замечал того, что единственному родному человеку приходится трудно, он попросту абстрагировался от мира и от себя, скрутившись в комок депрессии и испуга. Парень пытался привести себя в чувства, правда, но... у него не получалось, он сломался. Семья Уэев сломалась. И пока Донна пыталась удержать хотя бы кусок от их оставшейся нормальной жизни среднестатистической американской семьи, Джерард то и дело пропадал ночами, страдая от бессонницы и от самого себя. Семьи между ними больше не было, оба словно забыли друг о друге, одновременно помня, но проявляя не ту заботу, которая нужна была каждому, но и никто из них одновременно не просил обычной помощи, самой простейшей, боясь быть высмеянными и униженными. Но у миссис Уэй не было внутри чувства ненависти и никчёмности, было лишь нарастающее отчаяние, которое она пыталась подавить изо всех сил, подрабатывая теперь уборщицей в Старбаксе в центре Джерси в неполную смену, а в свободное время ища нормальную работу. Парень же просто запутался и вообще не понимал, что делать. Да и что, в общем-то, делать тогда, когда за тобой следят за то, что ты имеешь связи с педофилом (Джерард это понимал, но он все равно не мог принять тот факт, что для Фрэнка это было обычным делом). И Уэй не был таким глупым и отчаянным — он замечал проницательные узкие глаза Кевина в толпе, ощущал, словно кто-то пытается идти за ним. Это безумно напрягало, поэтому Джерард просто больше не мог терпеть это одному. И всё давно казалось привычным, но когда Донна, устав от провальных попыток вывести сына из его отвратительного для них обоих состояния, начала кричать на Джерарда, просто не в силах сдерживать свою усталость и злость на него за то, что парень попросту отказывался от утешений, от помощи, отказывался от нормальной жизни. Это взбесило женщину, и она наговорила слишком много неприятных слов, которые уже не вернуть назад. Это началось тогда, когда Уэй вернулся домой давно за полночь от Фрэнка, пропахший сигаретами и чужим мужским одеколоном. Донна уже была на взводе от того, что её сына все ещё не было дома и она не могла с ним связаться. Она так переживала. Джерард прошёл мимо, даже не замечая то, как стала выглядеть его мать в последнее время: уставшая, потрёпанная, с синяками под глазами и морщинами на лице, женщина сама даже не помнила, когда в последний раз спала больше трёх часов. — Джерард, — твёрдо произнесла она имя сына, поднимаясь с дивана и складывая руки на груди. — Я волновалась. — Извини, мам, — безэмоционально ответил юноша, в это время думая совсем о другом. — Джи, — выдохнула Донна, устало опуская плечи, с трудом сдерживая недовольные крики, которые уже пожирали её изнутри, готовые хлынуть каждую секунду, пока она видит это отстранённое, наплевательское состояние своего сына. Ей надоело, ей, правда, надоело, и она собиралась поговорить с ним прямо сейчас, разобравшись во всем раз и навсегда. — Пожалуйста, скажи, что происходит. — Всё в порядке. — Но Джерард, видимо, не считал, что наступило время откровенных разговоров. Он вообще сейчас был зол на свою мать за то, что она опять пристала к нему с этим ебаным «что происходит», когда у парня все совершенно, совершенно в порядке. (Нет.) Донна видела безразличие в глазах Джерарда и то, как он пытался спрятать от неё свой взгляд. Будучи до этого всего лишь обеспокоенной, теперь она была в ярости. Миссис Уэй и так не справлялась с тем, что на неё свалилось, она плакала, стыдливо пряча глаза в ладонях, пока сына не было дома, но поведение Джерарда сейчас — это последнее, что нужно было Донне сейчас. — Нет, не в порядке, Джерард, — грозно сказала мать, прожигая его взглядом, — и ты мне расскажешь, что не так, прямо сейчас... — Нет, я... — Джерарда напугал голос мамы, но её слова, её указания начинали бесить парня. И то, что она его перебила, было только хуже. — ...или ты больше не посмеешь выйти из этого дома без моего ведома, — закончила своё указание Донна, сердито и уверенно смотря на сына и подходя ближе. — Всё в порядке, — сквозь зубы прошипел Джерард снова, а его ладони невольно сжались в кулаки. — Ты не думаешь, что если я не прошу у тебя помощи, то я и не нуждаюсь в ней? — Но он и сам не знал, насколько он нуждался в ней. Поэтому и отдался такому человеку, как Фрэнк Айеро, даже понимая, каким тот был обманщиком. Джерард считал, что у него нет выхода. Правда выход был всегда, но из-за проблем и слез, что застилали его глаза, юноша стал слеп, не полагаясь ни на что, сдавшись и надеясь, что все исчезнет само. — Не говори так со мной. — В отличие от сына миссис Уэй говорила всё тише. — Ты неблагодарное животное, — уже прошептала она, сжимая руки, которыми хотелось дать пощёчину. Но она сдерживалась, зная, что потом это не исправить. — Чем же я тебе так не угодил? — Слова матери сильно ударили по Джерарду, отчего всё внутри сжалось, а дышать стало труднее из-за подступающих слез. Ему нельзя было плакать, не сейчас. И он совсем этого не хотел, но проклятые солёные капли не собирались сдерживаться. И правильно, Джерард, плачь, потому что ты никому не нужен. Никто тебя не ценит. Даже родная мать. — Иди в свою комнату, — вместо ответа произнесла Донна, потому что понимала, что если они поссорятся сейчас, то слишком много ненужных слов будет сказано друг другу, слишком много будет лишнего сделано, и это останется большим пятном на их маленькой семье. Она не хотела разрушать частичку своей жизни, из-за которой она все ещё готова бороться. Но Джерард не понимал того, что им не нужны были сейчас ссоры. Сейчас ему захотелось высказать матери все, что можно и нельзя, совсем не думая о последствиях. Он был сыт по горло тем, что ненавидел себя, что остальные ненавидели его и что, казалось, каждый давил на него, морально выжимал как лимон. И мама была самым безобидным человеком во всем этом дерьме, кому можно высказать все претензии, даже если он ни в чем не виновата. Даже если слезы уже застилали глаза. — А почему бы тебе не сказать, что ты ещё думаешь обо мне, а? Что ещё?! — Парень переходил на крик. — Может, что я урод? Что я тупой и что я ничтожество? Давай, не ври мне! — Он уже не замечал, как одна слеза скатилась по его щеке, затерявшись в воротнике помятой после сегодняшнего вечера рубашке. — Уйди отсюда, Джерард, — всё так же тихо продолжала Донна, не глядя на сына и на его размахивания руками, сложив руки и отворачиваясь. Она пыталась не трястись так сильно, сохраняя последние частички спокойствия и самообладания. Донна была сильной женщиной, вполне справляясь с жизнью в одиночку, но сейчас едва держалась, чтобы не расплакаться снова. Она устала. — Сейчас же! — крикнула миссис Уэй сыну. Тот не стал спорить дальше, поспешно направившись наверх. Парень был опустошён, и он действительно чувствовал себя ничтожно, понимая, что успел проклясть мать в своей голове десятки раз. В голове крутилось «ненавижу», но кого именно Джерард ненавидел — себя или маму, — он не знал. И не хотел знать, потому что его тёмная часть ехидно подсказывала ответ. «Себя».

.:ø:.

На выходных Джерарду стало легче, потому что он чувствовал в разы меньше напряжённости, когда не натыкался боковым зрением на Кевина, который, казалось бы, не особо больше заинтересован в том, чтобы запугивать Уэя, но при этом Джерард видел его буквально везде, и это не значило ничего хорошего, тогда он стал понимать, что тот действительно что-то понял. И теперь Джерард ужасно боялся, и он считал, что теперь обязан предупредить Фрэнка во что бы то ни стало. Просто потому что он понимал, что мужчина стал для него чем-то большим, хотя осознание этого пугало парня не меньше. Он просто старался не думать об этом. И говорить тем более. Сейчас было важнее как-то избавиться от назойливого Кевина, который лез не в свои дела, ничего не зная, и Джерарда это бесило и пугало одновременно. Уэй знал о школьном редакторе немного, но этот парень ещё никогда на его памяти не отступал от своих скрупулёзных «расследований»: касалось оно чего-то жизненно важного или нет — без разницы, потому что Кевин был в этом заинтересован, а больше любопытному и умному человеку не нужно. С матерью Джерард так и не заговаривал с того дня, они оба пытались избегать друг друга, не решаясь наладить отношения или просто хотя бы спросить, как дела, видя, как оба измучены и утомлены. Но Донна всегда твёрдо стояла на своём, и эту черту характера перенял и Джерард. Парень не мог больше находится в доме, поэтому вечером субботы решился написать Фрэнку единственную смс-ку: «Мне нужна твоя помощь... пожалуйста». Но он не получил ответ ни через пять минут, ни через полчаса, поэтому просто со злостью и болью в груди откинул телефон в угол комнаты, вдыхая затхлый запах бумаги и застоявшегося воздуха, потому что эту комнату он посещал все реже и реже, так же как и встречал маму на пороге. Её не было сейчас дома, но Джерард все равно не пытался выйти куда-то дальше своей спальни, потому что ему нравилось находиться в этом тухлом месте, ведь он был таким же протухшим, тёмным и унылым. Он чувствовал единение с этой обстановкой. Уэй от подступающей ярости порвал пару пустых листков для рисования и кинул в стену банку с кисточками, слушая стук металлической банки о стену, пока в его груди все полыхало с большей силой. Но это не продлилось долго, потому что через какое-то время Джерард просто завалится на пол, смотря на потолок невидящим взглядом и проклиная себя. Его ладонь нащупала ножницы, так же валявшиеся на полу из-за его приступов несдерживаемой ярости и ненависти ко всему живому, и он медленно сжал их в руке, продолжая глядеть на обыкновенный белый потолок с парой царапин на нем, чувствуя себя так, словно он и сам был ненавистен каждому существу в мире. Абсолютно никому не нужный и жалкий. Он снова себя ненавидел. И никто не обращал внимания. Поэтому Джерард раскрыл ножницы и начал медленно протыкать острым концом лезвия своё предплечье, сдерживая слезы и тихонько шипя от боли, мгновенно сковавшей его в свои оковы. Затем парень быстро провёл одну царапину — незначительную, но кровь начала появляться из ранки, — и ещё, и ещё. Он лежал, закусив губу, глубоко и быстро дыша, и слегка поскуливал от разрывающей его руку физической боли, пока соленые слезинки скатывались по лицу, попадая в рот и за ворот рубашки. Но вместе с этим Джерард чувствовал и облегчение — он причинял себе боль, потому что ненавидел себя, ему хотелось бы избить себя за то, что он такой жалкий, такой тупой. Ничтожество. Но в какой-то момент ему стало невыносимо больно, а кровь запятнала ковёр, стекая по руке; Джерард лишь продолжал презирать себя за то, что такой слабый, и за то, что выглядел так отвратительно, валяясь на полу в затхлой комнате и просто-напросто рыдая. Он с трудом поднялся, утирая слезы другой ладонью, и поспешил в ванную, чтобы смыть кровь и обработать раны. Каким же он сейчас считал себя идиотом. Как и каждый раз, когда его ненависть доходила до того, что он причинял себе боль, пытаясь если не убить себя, то очень сильно покалечить. И парню тяжело было справляться с этим, но никто и не хотел ему помочь. По крайней мере, именно так Джерарду и казалось, и из-за этого впоследствии всё станет в разы хуже, чем было до этого, парень уничтожал себя всего лишь своими мыслями, и это было на самом деле страшно. Ответ от Фрэнка ему пришёл час спустя, и там не было ничего, кроме времени. Сухо и без какого-либо проявления переживаний. От этого сердце Джерарда болезненно сжалось, и он закусил нижнюю губу, разочарованно глядя на набор цифр и букв: «сегодня, 12:00am». И он не знал, почему все ещё продолжает мучить себя, имея дело с этим странным человеком, к которому у него, если честно, давно пропало доверие. Но Джерард готов был продолжать издеваться над своими чувствами, пока получал хоть какую-то поддержку и выход чувствам через секс и через мягкие прикосновения, имитирующие заботу. Чувствуя тупую боль в предплечье и опустошение внутри, Джерард прикрыл глаза, а внутри словно по венам медленно растекалось спокойствие и смиренность, как от лунной сонаты. Все же ему хотелось, очень хотелось надеяться на то, что его глупые мечты могут оказаться самой реальностью; парень по натуре всегда был романтиком, и сейчас в глубине души тоненький стручок веры действительно продолжал держаться. Но при этом Джерард и не хотел надеяться лишь на лучшее, потому что он знал, каково это — когда всё оказывается совсем иначе. Тупая боль внутри, тяжёлый груз на разуме и ощущение предательства самого себя. Правда сейчас Джер вообще не был уверен в том, что сейчас верит хоть во что-то. Ему просто надоело это, но он на самом деле не хотел так просто сдаться, чтобы жизнь сама по себе начала протекать мимо, пока парень верил в то, что проблемы сами уйдут. И так до самой смерти. Хотя сейчас Джерард правда не хотел такого, но он не знал, что ему делать. И именно поэтому он накинул на себя парку за час до полуночи, в очередной раз убедился, что мамы дома все ещё не было, и вышел из дома, направившись к шоссе, чтобы поймать такси. На улице дул сильный холодный ветер, который развевал волосы юноши во все стороны и проникал под одежду, вызывая мурашки по бледной коже от ледяного воздуха, по ощущениям схожий с тем, что чувствует Джерард сейчас внутри. Чёрное небо, усеянное далёкими звёздами, величественно возвышалось над миром, покрывая его собой, словно одеялом, отчего люди под ним чувствовали себя ничтожными и жалкими со своими проблемами. Но Уэй не видел красоты мигающих, словно огоньки, звёзд и их лёгкого укора человечеству, сидя в такси и обдумывая все, что он собирался сказать Фрэнку. И, возможно, ещё кое-что. Очень важное и очень пугающее его одновременно. Уже останавливаясь у квартиры мистера Айеро, напряжённый до последнего нервного окончания Джерард пару секунд ещё раз подумал, что же он творит со своей жизнью, что же он творит с собой, и затем неуверенно постучался, невольно закусив губу и вспоминая свой последний раз здесь. Уэю всегда здесь нравилось, потому что тут все пахло Фрэнком и уютом, что всегда успокаивало его, да ему и не могло тут не нравиться, когда в спальне этой квартиры парень мог получить наслаждение и забыть обо всем, кроме человека, который скрывал всего так тщательно, что Джерарду было даже страшно от того, что он до сих пор по-настоящему не знает, кто такой Фрэнк Айеро. Он знает мужчину лишь таким, каким тот сам себя показывал остальным, но единственное, что мистер Айеро не боялся показать миру, заявляя о себе, так это его увлечение историей. И это только тянуло к такому обаятельному секрету. Джерард тоже не сдержался. — Быстрей заходи, — были первыми словами Фрэнку, стоило только двери отвориться перед носом Уэя, и мужчина быстро протолкнул его в квартиру, тут же захлопывая за ними дверь. Это было привычно для Джерарда, потому что он знал, что Айеро использует все меры предосторожности для того, чтобы никто не знал о том, что красивые мальчики по ночам ходят к нему домой. И, как оказалось, было чему волноваться — Джерард и сам стал вести себя, как параноик, после разговора с Кевином. Учитель невольно задел юношу рукой по предплечью, отчего Джерард не смог сдержать короткого шипения от боли, что резко отдалась во всех частях его правой руки до кончиков пальцев, словно то было разряд тока. От взгляда Фрэнка это не скрылось. — Ты в порядке? — мягко спросил он, приподняв брови и обеспокоенно оглядев Джерарда пронзительными карими глазами. — Да, в полном, — поспешно выдохнул Уэй, мгновенно отдергивая другую руку, что автоматически сжала больное предплечье, и опустил взгляд, чувствуя себя странно от вида Фрэнка, но при этом ему было спокойно и безопасно рядом с ним сейчас. — Зачем ты пришёл? — задал ещё один вопрос Фрэнк, подходя ближе к парню и осторожно беря в ладони его осунувшееся и выражающее боль лицо, чтобы мягко приподнять его и взглянуть прямо в глаза Джерарду, встречаясь с испугом и туманом, который медленно охватывал взгляд юноши от прикосновений Фрэнка. — Что-то произошло? Он был так заботлив, а Уэй просто слишком легко велся на хороших людей, и поэтому спустя пару минут он уже растаял в руках мистера Айеро, рассказывая о том, что в его семье все стало стремительно рушиться, что он боится всех и себя и что он себя ненавидит. А учитель в это время прижимал его к себе, приглаживая непослушные темные пряди и чувствуя висок парня своей слегка небритой щекой. Джерард не плакал — он просто трясся и пытался удержаться за объятия Фрэнка, ощущая его тепло и некое покровительство. Внутри парня взрывались тысячи фейерверков, а на душе становилось так легко и просто, как не было уже долгие годы. Одно лишь присутствие Фрэнка творило с ним такие вещи и заставляло верить в светлое будущее, и именно тогда Уэй с ужасом и одновременно упоением понял одну вещь для себя. И теперь он точно был уверен в этом. Он был влюблён. Но он не был влюблён во Фрэнка Айеро, он был влюблён в его замечательную игру и пока ещё этого не знал. — Мне правда жаль, что я существую, — прошептал он, утыкаясь в плечо мужчины и цепляясь пальцами за рукава его рубашки. — Никогда так не говори, — выдохнул Фрэнк и затем мягко отстранил Джерарда от себя, чтобы взглянуть тому в глаза, которые переливались несколькими оттенками зеленого в свете тусклой настенной лампочки. — Ты знаешь, что не должен унижать себя, детка. — Он провёл ладонью по щеке парня, на что тот лишь прикрыл глаза и вздохнул. Джерард знал это, хорошо знал, но просто он на самом деле был противен сам себе за все. Уэй решил перевести тему на кое-что более важное, из-за чего юноша немного побаивался, потому что он не мог точно знать, как отреагирует мистер Айеро. — Я... мне нужно рассказать тебе кое-что, — начал Джерард, глядя мужчине в глаза и замечая появившиеся любопытство во взгляде. — Тебе нужно это узнать, пока не поздно. — О чём ты? — нахмурился Фрэнк. — Один парень... он, эм, он, кажется, разузнал что-то о тебе. — Джи чувствовал себя неуютно, рассказывая это под пристальным взглядом учителя, сидя в маленькой гостиной, куда Фрэнк обычно приглашал его для того, чтобы парень мог выговориться ему, а потом перейти в спальню. — Что именно разузнал? — Я не знаю, — поспешно ответил парень, закусив губу, — он просто сказал, что накопал о тебе информации... и теперь ищет доказательства. — Откуда тебе это известно? — Фрэнк в одно мгновение стал серьёзен, даже несмотря на его растрёпанные длинные волосы, и Джерард в этот момент мог называть его только сэр или мистер. — Он подходил ко мне, предлагал как бы... сотрудничать? — В какой-то момент Уэй более-менее расслабился, заметив, что мистер Айеро пока не собирался злиться и вёл себя спокойно для человека, чьи грязные тайны в скором времени могут оказаться на заголовках газет, хоть мужчина и довольно напрягся. — То есть..? — Ну, типа следить за вами. — Джерард провёл рукой по лицу, собираясь с оставшимися мыслями. — Но мне кажется, что он и меня как-то подозревает. У меня ощущение, что... он следит за мной, — пожал плечами он, пытаясь выглядеть непринуждённо, хотя внутри все скручивалось от страха и волнения за Фрэнка. — И за тобой тоже, — выдохнул он негромко. Некоторое время Айеро не отвечал, обдумывая слова ученика, нахмурившись и грозно оглядывая Джерарда, которому оставалось лишь неловко сидеть на диване, пытаясь сжаться как можно сильнее под натиском взгляда учителя. В комнате царила напряжённая атмосфера, которая буквально давила на обоих, заполняла лёгкие вместе с кислородом и нагнетающе звенела в ушах. Затем Фрэнк тяжело выдохнул, потерев переносицу, и все с тем же серьёзным видом произнёс: — Что ж, он не должен ничего нарыть на меня, но... — он сделал секундную паузу, затем покачал головой, — ладно, я разберусь. — «Всего лишь надо теперь доделать все быстрее», — подумал он про себя, представив, как же он помотает себе нервишки в ближайшие пару дней. — Спасибо, что сказал мне об этом. — Айеро смягчил взгляд и положил ладонь на колено Джерарда, слегка поглаживая. — Ты слишком напряжен, Джи. — Ну, мне всю неделю приходилось бояться каждого лишнего взгляда, — пожал парень плечами, скромно опустив голову вниз, ощущая тепло в том месте, где до него дотрагивался учитель. — И, ох, мама... — Просто не думай об этом, хорошо? — Фрэнк поднялся с дивана и встал напротив сидящего Джерарда, беря его за обе ладони, чтобы потянуть на себя. — Давай расслабимся в эту ночь, — предложил мужчина, звуча тише и соблазнительней. Он уже решил для себя, что разрешит новые появившиеся проблемы завтра, а сейчас его ждало это прекрасное худое тело и сладкие стоны — и все это принадлежало только ему. Джерард поддался, поднимаясь и невольно улыбаясь, уже начиная забываться в этих заботливых жестов, и он уже не различал, где была искренность, а где лишь игра на его чувствах. Сейчас все было игрой, но разум парня верил в первое. Фрэнк включил проигрыватель, который тут же наполнил комнату мягким и медленным звучанием мелодии. — Иди сюда, — протянул он руки парню, улыбаясь и покачиваясь в такт. Из Джерарда вырвался невольный смешок, но он вложил одну ладонь в ладонь Айеро, а вторую поместил на крепкое плечо мужчины. — Лайонел Ричи? Серьёзно? — Он приподнял одну бровь, на что Фрэнк усмехнулся и слегка качнул головой, начиная их кружить по гостиной под песню. — Брось, он клевый, — ответил он, прижав податливое тело парня ближе. — Скажи, скажи мне, — начал подпевать Фрэнк, вызывая у Джерарда очередную улыбку, и ему так захотелось его поцеловать, что он и сделал. Танец тут же прекратился, и они просто стояли посреди комнаты под утихающую песню и целовались. Айеро взял лицо Джерарда в ладони, прижимаясь ближе и целуя глубже, слушая тихие вздохи прямо в свои губы. Они поспешно прошли в спальную, по дороге спотыкаясь и скидывая ненужную одежду. Как же Джерард к этому привык. Как же они оба к этому привыкли. Сильные татуированные руки прижали его к стене обнаженной спиной, отчего Уэй выгнулся навстречу телу Фрэнка, ощущая его так близко и так отчётливо, что это кружило голову и спирало дыхание. Господи, это было невероятно — то, что с ним делал этот человек. И что делали его руки, поглаживая тело Джерарда, и его губы на и так искусанной шее. И лишь тупая боль в предплечье заставляла Джерарда кривляться от боли и шипеть, и тогда Айеро мягко погладил рукой свежие раны, отчего сердце у мужчины почти остановилось, а член дёрнулся в брюках. Он начал невесомо дотрагиваться губами до грубых порезов, выдыхая тёплый воздух. Джерарда трясло от возбуждения, он с трудом стоял на ногах. Поэтому Айеро толкнул его на кровать, забираясь сверху и вновь начиная выцеловывать шею и плечи, потому что это были самые беззащитные места Джерарда, самые чувствительные и самые сладкие для Фрэнка, который продолжал поглаживать парня, помогая ему уменьшить боль от ран на руке. Они вновь поцеловались — долго, глубоко и слишком чувственно, из-за чего внутри Джерарда все сжалось, а воздух перестал поступать в лёгкие; оба почти задыхались друг от друга. Фрэнк, как и всегда, входил медленно, но уверенно, пока Джерард сжимал в кулак простыни и тихонько постанывал, другой рукой хватаясь за плечо мужчины и толкаясь навстречу. Их мокрые тела все это время находились на минимальном расстоянии друг от друга, чтобы они чувствовали себя одним целым. По крайней мере, Джерард так себя чувствовал. Фрэнк же никак не мог перестать восхищаться этим идеальным для него телом: молодым, худым и покрытым болью, которая из душевной превращалась в физическую. Это было восхитительно. Пока Фрэнк двигался в нем, целовал его губы и шептал что-то несвязное, Джерард не мог сдержать себя от переизбытка эмоций и понимания того, что сейчас светилось ярче всех в его собственной вселенной, в которой уже давно не было света. Они кончили почти одновременно, а затем медленно, переводя дыхание, прижались друг к другу под одеялом. Парень выдыхал Айеро в плечо и чувствовал тепло его руки, обернувшейся вокруг его талии, и защиту. Сейчас Фрэнк для Джерарда был всем, и юноша даже думать не хотел, что для самого Фрэнка он просто очередная игрушка. Айеро казался слишком искренним, и Джерард чувствовал себя снегом, таявшим в его руках. — Я люблю тебя, — выдохнул Джерард так искренне, как не был искренен никто и никогда. Так отчаянно и тихо, но уверенно. И Фрэнк не усомнился в его словах, тут же отпрянув. — Нет... — неверяще произнёс мужчина. Только что проблем стало на одну больше.