spanish sahara

Следующие пять дней Джерард продолжил ходить в школу, таская с собой таблетки, учебники и последние частички самообладания. Только теперь он чувствовал себя нехорошо и прекрасно одновременно каждый раз при виде мистера Айеро, проходящего по коридорам школы с неизменной улыбкой и тёмным свитером поверх рубашки или сидящего в своём кабинете, дверь куда была всегда распахнута, а учитель сидел, низко склонившись над столом. Джерард не пытался думать, что в виде мистера Айеро заставляло его душу, окутанную серостью и тупой ненавистью, ощутить редкие лучи солнца, что делало его менее бесполезным и глупым мальчиком. Но он просто старался видеть мужчину как можно чаще и постоянно ему улыбаться, чтобы увидеть улыбку в ответ, которая предназначалась именно ему и никому больше. И Джерард пытался убедить себя в том, что мистер Айеро просто классный учитель и его приятно видеть, правда пытался. И у него получалось. Парень забегал к учителю после уроков на пять минут или сталкивался с ним в парке на большой перемене и общался с ним на разные темы, начиная с всё той же истории, от упоминания которой мистер Айеро становился чуточку счастливее, заканчивая какими-нибудь мелочами, вроде возраста уборщика Гаррисона или ожидания прихода весны. Они часто так общались и до депрессии Джерарда, но теперь это было чем-то большим, чем обычные разговоры по интересам между учеником и учителем. Юноша представлял это чем-то вроде... временного исцеления от всех тех мыслей, всех воспоминаний и ощущений, которые делали его жизнь хуже, делали его разбитым и сломленным. Поначалу Джерард думал, что он просто действительно начал выходить из депрессии, но приходя домой, всё становилось ещё хуже: он считал себя виноватым в болезни матери, которая уже второй день лежала с жутчайшей температурой, считал, что пристаёт к своему учителю истории, потому что в запертой комнате он понимал, что то расцветающее чувство внутри, которое появляется каждый раз при виде мистера Айеро, не может быть чем-то другим, кроме как симпатией. И Джерард снова превращался в маленького ничтожного мальчишку, находящегося в ловушке своих же мыслей и ненависти. Потому что так быть не должно, и виноват во всём только он один. А мысли о наполненной ванне приходили на помощь. Музыка, рисунки — всё, что приносило ему раньше удовольствие, стало скучным, невыносимым, бессмысленным. Джерард стал бессмысленным. Таблетки от депрессии стали, казалось, частью его жизни, потому что без них становилось всё таким мрачным. После очередного принятия психотропных лекарств парень обычно выходил на улицу, хоть это и не приносило никакого удовольствия, он... не мог увидеть те красоты природы, которыми любовался раньше. Юноша сидел в парке на скамье, наблюдая за хмурыми взрослыми и счастливыми детьми. Он наблюдал, как маленькие мальчики и девочки бегают по мёрзлой земле, смеются и задорно кричат, и хотел ненавидеть себя снова. Потому что он превратился в угрюмого парня, а эти дети радовались каждой мелочи. Джерарду казалось, что он разучился это делать. Это просто случилось: он повзрослел, увидел мир по-новому. Но сейчас он всего лишь мучил себя тем, что не может почувствовать себя таким же радостным, как те дети. — Плохой день? — послышался рядом неизвестный голос мужчины, севшего рядом. Джерард мельком глянул на профиль молодого, казалось, мужчины, затем вздохнул, нахмурился и промямлил: — Что-то вроде. — Абсолютно не было желания разговаривать. — Выглядишь дерьмово, парень. Что-то случилось? — Не важно. Всё равно я во всём виноват, — ответил Джерард, на что парень безразлично посмотрел прямо на него. Все смотрели на него так, потому что всем он был безразличен. — Виноват или нет, но вместо того, чтобы убиваться и ненавидеть себя, лучше бы сделал что-то хорошее. Парень не ответил. Затем они оба просто сидели и молчали, слушая завывания ветра, смех детей и отголосок после слов незнакомца.

.:ø:.

Донна размешивала сахар в горячем чае, уставшая и больная, когда её сын вернулся. Они с Джерардом не общались много, он всё ещё выглядел не лучшим образом, да и сама мать тоже. Джерард устал от себя, а его мама просто устала. Проходя мимо кухни, парень всё же заглянул внутрь и, опустив глаза и закусив губу, чувствуя себя опять виноватым, негромко проговорил: — Знаешь, мам... — Он дождался, когда ему кивнут в ответ, и продолжил: — Прости меня, что все эти дни я, м-м, даже не попытался тебе помочь... — «...слишком был занят самим собой», — злобно прозвучало в его голове, и Джерард резко выдохнул. — Может... я могу что-то сделать сейчас? Правда, прости, — почему-то добавил он в конце. Донна вздохнула, поставила чашку на стол и, подумав о том, что ей действительно уже надоела эта депрессия сына, произнесла хриплым от кашля голосом: — Джерард, не беспокойся, всё в порядке, я всего лишь простудилась, господи! — Она смотрела на него спокойно и не осуждающе, но парню всё равно было не по себе. — Извини, я просто реально чувствую себя таким тупицей... — Джер прислонился к косяку двери, несильно ударившись лбом и зажмурившись, признавая собственные слова. Его мама лишь слегка улыбнулась и отпила глоток чая, потому что в детстве Джерард ненавидел, когда его называли тупицей, это было худшим оскорблением для мальчика. — Дорогой, ты тупица, но это не значит, что я держу на тебя обиду, — ответила она, её щёки были розоватыми из-за тёплого пара, исходящего от напитка, сама женщина выглядела лучше, но всё такой же простуженной. Как и Джерард выглядел лучше, но был всё таким же разочарованным в жизни и в самом себе. После небольшой паузы, во время которой её сын искренне улыбнулся, поджав губы и с детским упрёком в глазах глядя на мать, Донна добавила: — Но ты, конечно, мог бы достать вещи из сушилки и протереть пыль на полках в гостиной. — Ладно, я понял, мам. Джерард ушёл, а в голове миссис Уэй звучали слова доктора: «Он во всём будет чувствовать себя виноватым».

.:ø:.

Уже третью неделю Джерард ходил в школу. Ему действительно стало лучше, но он всё ещё понимал, что никому он не нужен, никто его не будет любить, и он до сих пор винил себя во всём. Потому что, правда, согласитесь, кто ещё может быть виноват в том, что парень не справлялся с учёбой, отношения с матерью у него были никакие, он был геем, ему нравился учитель, да и в общем-то, Джерард был просто разочарованным подростком, который не мог найти что-то хорошее в своей жизни, он лишь... он лишь хотел почувствовать себя нужным. Почувствовать себя счастливым, каким был в детстве, какими все были в детстве. Ты взрослеешь, и для твоего счастья нужно больше. Это меняет людей. Джерарда раздражало то, что он пропускал мимо любой повод хотя бы для мимолетного счастья. Возможно, ему действительно стоило утопиться. Но он справлялся. Не без помощи таблеток, конечно. А ещё парень пытался сделать хоть что-то хорошее. Он помогал маме, начал исправлять все свои C и D, хоть от своей депрессии, которая становилась хронической, он избавиться не мог. Единственное исключение из его вечной грусти и беспросветного мрака внутри — это учитель истории. Пару раз на больших переменах мистер Айеро пытался разговорить Джерарда, заводя разговоры на более откровенные темы, потому что мужчина видел, что с его учеником что-то случилось. Он просто пытался помочь, но парень умело переводил тему и делал вид, что всё если не отлично, то хотя бы в порядке. Но Фрэнк Айеро понимал, что Джерард чувствует, только почему? Что заставило его увидеть мир в этой пелене серости, грусти и ненависти? Учитель замечал, как Джерард ходит по коридорам, сидит в кабинетах, столовой. Юноша всегда ходил с опущенной головой, прикрывая свои уставшие глаза чёлкой, держался в толпе учеников скромно и незаметно. Ему действительно не хотелось ничего, кроме как запереться в комнате и предаваться мыслям о своей ничтожности. Мистер Айеро знал. Также он знал про таблетки и то, что они постоянно при Джерарде, в любых обстоятельствах. Это стало... неотъемлемой частью его жизни? На самом деле не было в этом ни капли чего-то хорошего. Джерард был грустным, он заинтересовал мистера Айеро. Однажды после последнего урока истории парень подошёл к столу учителя и произнёс: — Сэр, могу я кое о чём вас спросить? — Он выглядел, как совершенно обычный подросток, более-менее довольный жизнью, но бледная кожа и уставшие глаза выдавали его. — Слушаю, — в своём обычном дружелюбном тоне сказал мистер Айеро, слегка приподняв кончики губ. Джерард глубоко вздохнул, огляделся по сторонам, видя, что почти все ученики покинули класс, и ещё раз мысленно проклянул себя за всё. — Может... мы с вами могли бы... встретиться вне школы? — негромко спросил он. На самом деле парень понимал, что заходит слишком далеко, но разговор с мистером Айеро — это всё, что ему было нужно. Мужчину действительно заинтересовало предложение ученика, возможно, встретившись они за пределами школьного двора, Джерард мог бы рассказать о себе и о своей депрессии, возможно, Айеро даже смог бы помочь ему. Но... — Ты пытаешься пригласить меня на свидание? — с забавной усмешкой поинтересовался учитель, кидая на парня взгляд, в котором играли задорные огоньки. Фрэнк Айеро всегда был таким для общества — милым, забавным и повёрнутым на истории. — Нет, боже, что вы?.. — Джерард нахмурился, затем попытался улыбнуться. — Просто... мне с вами интересно, вы единственный, с кем я сейчас могу пообщаться. Пожалуйста. — Юноша посмотрел на мужчину, ожидая ответа. Он не надеялся на согласие, он думал, что знал, что его учитель согласится. На этот раз мистер Айеро убрал улыбку и ответил уже серьёзно: — Извини, Джерард, но нет. Быстро бьющееся сердце Уэя бухнуло куда-то вниз и пока не собиралось вставать на место. Джер удивлённо посмотрел на мужчину. — Почему? — Слишком резкий вопрос, единственный, крутившийся в голове. — Но, мистер Айеро, пожалуйста, мне бы так хотелось с вами поговорить! Мне больше не с кем! — Джи, — ласково начал учитель, вставая из-за стола, чтобы сложить свои бумаги в портфель, — твоя проблема не в том, что тебе больше не с кем поговорить, а в том, что ты даже не хочешь попробовать поговорить с другими. И мистер Айеро незамедлительно вышел из кабинета, оставляя Джерарда ещё более удивлённым и грустным, чем прежде. Но парень не знал, что самому мистеру Айеро ох как хотелось согласиться.