Травы

Анемон (веретеница) - отречение, болезнь. Если бы Берёзовика спросили о том, что он пока чувствует, он бы долго молчал. Очень. Чтобы стало тихо и мертвенно. Потом бы отвечал, но не громоздкими оправдывающими фразами, а словами через короткие и равные промежутки времени. И все эмоции, все ночные страхи были бы там. Стыд. Растерянность. Обида. Желание повернуть время вспять. Зависть. Болезнь. И всё это хуже, сильнее, опаснее, чем за всю жизнь, потому что так мало тех, кто может понять и принять – даже не простить, но у них у самих те же проблемы и горести. Нет рядом тех, кого можно назвать друзьями – нет и врагов. Треклятая середина, зыбкая неизвестность. Потерянность. Берёзовику порой судорожно не хватает собеседников, поэтому он иногда начинает говорить с самим собой. Чаще, конечно, молчит – про себя подмечает какие-то глупые и огорчающие детали поведения соплеменников, с которыми можно бы уже и смириться. Эти взгляды, обрывающиеся фразы, гордо повёрнутые в сторону головы – всё вместе составляет крепкую ловушку для незадачливых. Это как одиночество, только куда сложнее. Нет, нет, Берёзовик, вопреки всему, не одинок. Рядом с ним полно таких же провинившихся, барахтающихся и кричащих в смолистой тягучей темноте своих ошибок. Иногда они близко. С ними можно поговорить и посмеяться даже; так странно, что опьяняет, будто запах кошачьей мяты. Слишком непривычно издавать весёлый звук после дней молчания, потому что очень часто все становятся далеко. Словно звёзды в ночи, промельками вдали. А Берёзовик теперь чуть не боится звёзд; кажется, слишком перед небом виноват, чтобы смотреть вверх без раскаянья, чтобы лелеять надежду хоть краем глаза увидеть призрак матери. Слишком стыдно, слишком горько, просто слишком. Белолапа теперь отдалилась, ходит гордая, прячет глаза. Молчит. Кажется, уже не семья, не любовь, не преданность. От этого ещё обиднее, и Берёзовик сам понимает, что виноват. Натворил, набедокурил, столько неправильного сделал. Остаётся только тишина между теми, которые когда-то говорили о небе и признавались в нежном до облаков. Им всем она остаётся, как последний подарок, незатихающий отзвук Сумрачного Леса – берите, пользуйтесь. Липкая, горькая, вонючая – ночами, теми страшными и когтистыми, в которые, кажется, никто не дышит вокруг. И кто знает тогда, как пережить, как поверить в то, что когда-нибудь взойдёт солнце? Берёзовик часто слышит, как скулит во сне беременная Пестроцветик, бешено размахивая лапами во все стороны, выпуская когти, беззвучно плача. Терновник всегда с ней – и ему не лучше, но он может не смыкать глаз, наблюдая за возлюбленной. Это делает его жизнь проще и тяжелее, не определиться. Любовь всех всегда лечит и убивает. Мышеус стонет, будто от боли, сквозь стиснутые зубы и кричит, яростно, неверяще. Кто-то из соседей его будит с ворчанием, но никому в голову не приходит утешить - сам виноват. Что остаётся юному воину? Смаргивает нечаянные слёзы, зыбко засыпает до следующего кошмара. Берёзовик бы мог выслушать и помочь, но ему тяжело идти через всю палатку. Совсем сдал за последние луны, а ведь ещё тоже молод. Кажется, все битвы не тянулись так мучительно, как одна снежная эта зима. Искра говорит, он во сне молчит, и всегда прибавляет «чудовищно». Почему-то не хочется уточнять, что она имеет в виду. Слишком тревожно звучит, это как сражение с монстрами в глубине себя. Вроде побеждаешь, но одновременно и проигрываешь. Об этом не думать правильней. Искре вообще легче всех вновь жить среди соплеменников, не разделяя преданность пополам. Ей верят – героиня, стольких спасла, столько разведала. Да и правда – великая воительница. Только ночами дёргается и дрожит никак не меньше, чем все те, в чьих ушах ещё вибрируют обманчиво-справедливые слова Звездоцапа. Берёзовику завидно. Им всем завидно, потому что они растратили всё доверие. Стоит только поцарапаться во сне – забирают на ночь в палатку целителя, а Воробей своим даром проникает в сны и выскребает всё самое сокровенное. Так, на всякий случай. Сумрачный Лес ведь всё ещё существует. Ещё так обидно. На себя и на всех. За себя и за всех. Потому что хочется вновь всё вернуть, чтобы косо не смотрели и брали на Советы, чтобы вместе обсуждали тактику боя, чтобы не отодвигались – пусть даже инстинктивно. Это всё возвращается, но по капле, и, кажется, не дожить. Просто можно потеряться в темноте и однажды утром не очнуться от путаных склизких снов. Это просто болезнь, от которой не отречёшься, не излечишься, не сбежишь. Как забыть своё предательство, свою вину? Как не думать о том, сколькие могли бы жить, если бы в племенах не было таких доверчивых дураков? Так даже насмешки и издёвки Ягодника кажутся справедливыми, потому что после своей дневной размеренной жизни Берёзовик всегда чувствовал себя таким живым в Сумрачном Лесу. И вот это уже страшно. По этому нельзя скучать. Это было чудовищно. …И как-то раз, два, десять Берёзовик, забыв, что сильней и старше, плачет на дрожащем худеньком плече своей милой взрослой дочери, у которой из глаз всё не испаряется ощущение вечной опасности. Так тревожно, так хрупко. Ухает сова. Где-то спят на своих уютных подстилках беззаботные Голубка и Белолапа, но вторая половина этой недавно ещё крепкой семьи заново умирает каждую ночь. Какая уж тут идиллия? Скоро всё сотрётся, Берёзовик знает, осталось чуть-чуть стерпеть, и всё покажется просто дурным сном, а потом и совсем не вспомнится, будто никто никогда и не совершал ошибок. Всё будет хорошо. Но пока горячие стыдливые слёзы расцветают на шерсти алыми анемонами и, кажется, пахнут пролитой в битве неба и земли кровью, а Берёзовик знает, что ничего ещё не хотел в этой жизни сильнее, чем отречься от этой части прошлого.