Травы

Полосатая гвоздика – непринятие. Принцесса не будет плакать. Не может плакать, нет, она ведь когда-то дала слово им обоим, своим храбрым мальчикам, пряча глаза и вздрагивая, как напуганная школьница. У Принцессы есть другие способы отстраниться. Поэтому не «умерли», а «ушли». Вечерами в богатых салонах, на диванах, стоящих больше, чем все вещи простого воина, опуская с идеальной аккуратностью накрашенные ресницы, принимая из рук официанта бокал с чем-то, несомненно, вкусным и дорогим. «Как? Вы не знали? Они все просто переселились в другое место». И платье будет сверкать, и косметика идеально оттенит кроткие синие глаза, которые на белой гладкости кожи действительно "как сапфиры в снегу". Пусть смотрят странно и чуть испуганно, пусть перешёптываются потом, что у очаровательной светской леди окончательно съехала крыша, но вообще-то возраст позволяет. Принцессе, в общем-то, всё равно. Она уже устала держать лицо и натягивать нежную, томную улыбку для кого-то чужого и равнодушно-вежливого. Всё, что было, отнято временем, и силы совсем уже на исходе, и можно только ждать – ждать неизвестно чего. Знака, может. Хоть намёка на то, что не сошла с ума. Хоть весточки от родных, чтобы бумага пахла огнём и, немного, жареным на костре мясом, и Принцесса бы долго-долго нюхала опаленный и испачканный чем-то листок, не смея себе поверить. Надоело до полночи выглядывать в окно, не спать, комкать аккуратные и надушенные листы, сложенные ровной стопочкой. О чём писать? Кому? И главное, самое больное и тревожное – куда? Где сейчас милые, за которых цепляться сердцем и молиться, жарко и тихо, отчаянно, до занемевших ног и головокружения? Принцесса уже давно танцует по жизни полосатыми гвоздиками. И жутко хочется перестать. Вот все знакомые, милые, душки и джентльмены, обсуждают трагедию – ту трагедию, с сгоревшим дотла лесом, с пропавшими – умершими – воинами. Присоединиться бы, поболтать, обсудить, промокнуть глаза кружевным платочком. Легче бы стало, сердцу свободнее. Но Принцесса не может. Она называет это предательством, и отчаянно хочет снять с руки идеально-белую перчатку, скомкать её, кинуть кому-нибудь в голову, как в детстве. Как всё было проще, Господи, как же проще… И губы дрожат, и дыхание заплетается, и снова двери на замок, а прислуге приказ не беспокоить. И дворецкий, славный малый, не пустит в дом всех этих милых щебечущих подружек – наряженных пустых кукол, как кажется иногда. Принцесса сотрёт макияж, спрячет украшения, свернётся в уголке огромного платяного шкафа, закутавшись в неуклюжий, пахнущий дымом плед – подарок одноглазой невестки. И будет смотреть сквозь приоткрытую дверцу шкафа на всё время меняющийся клочок неба, и будет томиться сердцем – без слёз, одними мыслями и надеждами, беспрерывными мольбами к Всевышнему. Кажется, лучше уж знать, лучше уж наверняка понимать, что сгорели, чем страдать от неизвестности, вроде мрачной, но дающей хоть лучик надежды. Принцесса боится, Принцесса бывает самой себе как чужая. Сбегает в лес, прихватив оставленный на хранение братом, чуть запылившийся лук. Пытается с ним что-то делать – ну, охотиться наверное, но в племенах даже малыши лучше могут. И больно падает, и режет руки о тетиву, и всхлипывает – от собственной никчёмности. Часами лежит, глядя на небо, ещё не заслонённое кронами молодых деревьев. Сжимает пальцами в чём-то бессильном и злом траву, эти зелёные былинки, выросшие из пепла, может, из истлевших костей, оставшихся от родных. Загадывает несбыточное. Срывает гвоздики, когда находит, эти, полосатые, белые с пурпурными разводами, забрызганные кровью. Не очень-то частые цветы, да и не аристократичные – не розы, не экзотические чужеземные растения, только тянет к ним так… Принцесса помнит, Белохвост дарил только их и нежно касался потрескавшимися губами тыльной стороны холёной белой ручки. Что бы он сказал? «Мам, вставай, не будь размазнёй! Нам, воителям, настолько труднее приходится, ты бы сразу перестала ерундой страдать, если бы поняла! Мы к тебе придём, не волнуйся и не майся, я же обещаю, я сильный, можешь мне верить. Яролика подтвердит. Да, отважная?» И невестка бы покивала головой, ни на миг не сбитая с толку грубоватым тоном, а Огнезвёзд бы улыбнулся – и сразу бы стало тепло, и весь мир бы посветлел, похорошел. И Принцесса бы ещё подумала, как сын повадками и манерами похож на отца, такого же неловкого в личных разговорах, мощного, неотёсанного и сердечного, уже так давно ушедшего в свои одинокие дали. А Принцесса всё ещё немного надеется, что вернётся. Это её хобби, пожалуй, ждать. И не принимать, не верить, что никто не придёт, все умерли, все разошлись – не встретиться, не догнать. Она же мать, Боже, мать, чёрт возьми, и кому как не ей стоять у перепутья всех дорог, собирая родных и уставших, давая им новый свет. Иногда губы дрожат от грусти, иногда – от зачем-то сдерживаемой улыбки, эти ухоженные и покусанные, эти накрашенные и нет. Когда-нибудь они робко прикоснутся к щетинистой щеке брата, чмокнут в нос сына, тронут волосы невестки и прильнут к губам любимого, и всё будет хорошо. Принцесса будет об этом петь, унылыми вечерами перебирая струны золочённой арфы, взрезая голосом загустевшую тишину, прогоняя тени в тёмных углах. Об Огнезвёзде – громко, яростно и больно, как его бесконечные битвы за справедливость с этими, дикими, но нужными. О Яролике – нежно и с надеждой, разгорающейся, как полосатая гвоздика, как вся эта трудная жизнь. О милом – горько и взволнованно, веряще, будто бежит за ним босиком по мокрой траве до самого горизонта и обязательно догонит. И о Белохвосте, о родном, о самом любимом – тише и глуше, чуть сдерживая тоскливый вой, но и радостно, почти смеясь, и дольше, чем об остальных. Ждать и петь, петь и ждать, и плести венки из полосатых гвоздик.