Травы

Белый клевер – клятва. Моховушка себя презирает. Нет, это ещё мягко сказано. Моховушка себя чуть не ненавидит, она даже не может смотреть себе в глаза. Вода в реке совсем прозрачная – видны все камешки на дне. Но на колеблющейся поверхности можно различить мутноватую пёструю тень с выделяющимися глазами – пронзительно-голубыми, как небо Зелёных Листьев. Моховушка это просто знает, помнит за долгие минуты любования собой краем глаза во время охоты. Она уже так давно не может взглянуть в эти яркие, в эти острые, в эти будто невинные. Никто не осудит, конечно, потому что сами не лучше, но кому, кому легче от этого? Моховушке совсем не легче. Она здесь, в этом прогнившем насквозь племени с котами, жадно пожирающими мерзкую падаль, но мыслями… Не так далеко, всего-то на восемь лун назад, в уютном тёплом гнёздышке, рядом с двумя серенькими малышами и их забавным в своём волнении папашей. Так много там было важного и обыденного, что Моховушка начала замечать только сейчас, потому что оно исчезло и, может, совсем никогда не вернётся. И эти чуть не испуганные глаза сильного воина, и этот тёплый писк, и невысказанный вопрос, на который королева ответила сразу, без промедления, всем своим существом… Где теперь это всё? Очень далеко. Может, в других племенах? У Моховушки этого нет. И она чувствует это каждой частичкой тела, и так жалеет - до падающих звёзд. Ещё было важное, даже важнее, всего-то четыре луны назад. Ушки дрожали. Ерунда? Нет, совсем нет, вовсе нет. Моховушка, как мать, сказала бы: самое важное на всём белом свете. Так волновались и дёргались эти маленькие серые ушки, ровно две пары в двух противоположных оттенках серого, что хотелось пожалеть, прижать к себе. Не только королевам – всем вокруг. Даже суровым воинам. Даже суетливым оруженосцам. Даже ворчливым старейшинам. И Моховушка ласково вылизывала их, эти ушки, потому что знала – отныне никого не будет ближе у двух маленьких котят-полукровок. И шептала что-то такое мутное и тёплое, будто кошачьей мяты наелась. Лишь бы отговориться. Лишь бы они перестали дрожать, эти ушки. Клятвы, обещания, полные надежды и покоя. Беспокоит сейчас только одно из них. Самое простое, самое точное, которому сама верила, не задумываясь. «В Речном племени вы всегда будете в безопасности». Моховушка не знает, куда себя деть и что бы такое сделать, чтобы перестало болеть там, внутри. Правда в том, что она идеальная королева. Спокойная. Тихая. Заботливая. Ласковая. Трусливая. Какая горькая правда! Как от неё пахнет мышиной желчью! Моховушка не знает. Моховушка прячет глаза. Она так устала – звёзды, на девять жизней вперёд. И ей так стыдно – до луны и выше, если есть там что-то. Закроет глаза – видит двух оруженосцев с котёночьей ещё шерсткой, съежившихся в пыли, отчаянно жмурящихся, чтобы ничего не видеть, не слышать криков, раствориться… Маленькие, тысячу раз вылизанные бока в каплях пролившейся за них крови. Моховушка мучает себя одним вопросом изо дня в день. Почему это была не её кровь? Котята, родные, милые, новорождённые, погибли через несколько дней после появления на свет, унесённые Зелёным Кашлем, и о них королева не думала никогда особо много. Не успела. Сколько помнит, мысли были лишь о детях Серебрянки, приятельницы в детских играх, милой задорной Серебрянки, которой не стало так быстро – будто ослепительная серебряная молния мелькнула и тут же пропала. Какое-то время Моховушка жалела, что не погибла тоже. Маялась мыслями, изводила себя, чахла с тоски и чуть не зеленела, как давший имя мох, думала прекратить есть – только думала, потому что трусихой была всегда. А потом появились они – Ветерок и Пушинка. Как два серых комочка шерсти могут вернуть тягу к жизни? Моховушка не понимает до сих пор. Только знает – она в неоплатном долгу перед детьми Крутобока, котятами, которых не должно было быть, этими, с грязной кровью и заранее запятнанными судьбами. Королева, снова не спасшая своих детей. Наверное, жалкое зрелище. Такое же, как Речное племя в эти грязные и окровавленные дни. В мыслях у Моховушки клевер. Белый, как звёзды. Почему именно он? Почему-то. Такие же искорки света королева ловила порой в глазах котят – своих, приёмных, что за дело? Малыши остаются малышами, чьими бы они не были. Чья бы кровь в них не текла. Им одинаково больно и страшно, и хочется поплакать под тёплым маминым боком, а оруженосцы по сути – такие же дети, только более сильные и решительные, готовые скрыть всё, что не могут вырыдать. Маленьких не трогают и жалеют в каждом из племён. Как Речные коты могли дойти до нарушения Воинского Закона и ополчиться на своих детей? Четырнадцатое правило, Моховушка почему-то с раннего детства помнит его особенно хорошо. Может, она сразу собиралась быть королевой. Эта история всегда не пользовалась популярностью у малышей – а кроху Моховинку с первых дней тревожила, волновала до мурашек под шерстью. Хотелось слушать бесконечно, разбирать по словечку, по фразе, понять всё – и запомнить всё. Клеверное поле в мыслях гнётся под ветром воспоминаний. Маленькую Моховинку в детстве и кончиком коготка никто не тронул, о её чувствах заботились и пеклись, её не заставляли переживать что-то хоть отдалённо настолько страшное как то, что пришлось пережить Ветерку и Пушинке. Маленькая Моховинка выросла, превратилась во взрослую, уставшую, трусливую Моховушку и всё ещё не понимает этот страшный мир, в котором всё зависит от крови. Королева боится того дня, когда придётся взглянуть в маленькие глаза, блестящие в уголках звёздочками клевера, и признать, что не справилась, не спасла. Решила выбрать другой пункт Воинского Закона, следовать которому было гораздо проще. Слово предводителя – закон. Моховушка никогда не простит ни себя, ни Пятнистую Звезду. Ляжет в уголке опустевшей детской, поплачет вдоволь, поругает себя и на белом клевере поклянётся, что никогда, ни за что больше не даст никому причинить боль котёнку, какой бы смешанной не была его кровь. И будет надеяться, что хватит смелости сдержать хотя бы эту клятву.