Травы

Фенхель – неприступность, сопротивляемость. Та первая луна была ужасна, без преувеличений. Белохвост ненавидел её всем сердцем, каждый свой шаг ненавидел, потому что всё казалось неправильным. И то, как Безликая гнала от себя – не из-за злобы, а из-за страха, что когда-нибудь он всё равно уйдёт, и из-за желания сделать его счастливым даже ценой своей радости на всю жизнь. Белохвост помнил, как его подруга, его милая Веснянка, огрызалась, как рычала и кричала, что он не нужен ей, что она не любит его совсем и хочет, чтобы он ушёл. А потом плакала. От отчаянья. Потому что не уходил и прижимал к себе, а у неё не хватало больше сил гнать. И ненавидела себя за бессилие. А Белохвост думал, что это совсем не так. Если бы действительно была слабой – молила бы остаться. Ещё Безликая ворочалась и кричала отчаянно ночами. И он, воин, которому наплевать было на все правила, прокрадывался в палатку целительницы, хоть это строго запрещалось, ложился рядом, грел и успокаивал своим тёплым белым боком. Конечно, Пепелица об этом знала и, конечно, она не была против. Даже спать ложилась носом к стене, чтобы не смущать и, если что, делать вид, что ничего не знает. Но не помогало. Безликая продолжала ненавидеть жизнь и всё в ней: своё имя, свою внешность, своего Белохвоста. А потом всё как-то пошло на спад и совсем исчезло, почти незаметно, будто и не было ничего. И в ответ на восхищение воина Пепелица устало отмахивалась, что, мол, это бывает, оно само. Пожалуй, Белохвост с его чутким нюхом на всё на свете даже понимал, что целительница врёт, но решил не допытываться. Какая разница как? Главное-то – прошло! Прошло! А дело было так… *** Однажды вечером Безликая решила умереть. Вот просто так. Потому что не может уже мир носить такую уродину, нет ей места в лесу и рядом с Белохвостом, любого в своей жизни она делает несчастным. Жить в палатке целительницы – всё же неплохо. Разговоры слышно всякие. Вот, например, своим одним ухом Безликая смогла уловить горячий спор между Пепелицей и Огнезвёздом по поводу использования смерть-ягод. Где-то, у каких-то воинов Теней, явно знакомых обоим, слышала о такой практике и хочет, чтобы были. На всякий случай. Предводитель яро высказался против, но одним (не менее от этого зорким) своим глазом Безликая усмотрела, что смерть-ягоды на листе Пепелица унесла куда-то вглубь палатки. Однако, с увечьями иль без, а разобраться в творческом беспорядке целительских трав оказалось не так-то просто, и найти ничего искалеченная воительница не смогла. Может, плохо искала, потому что было страшно, но что-то делать определённо надо было. В конце концов Безликая рассудила, что если тихонько спросить пораньше лёгшую спать и мирно посапывающую на своей подстилке Пепелицу, то, авось, она не проснётся, а просто ответит и заснёт дальше. Не будет мешать прощаться с жизнью и окружающим. Решимость Безликой заметно ослабла, да и лежащие у её подстилки маковые зёрна (на случай боли) весьма манили – с ними о реальности беспокоиться не было совершенно никакой надобности. Но воительница вспомнила о Белохвосте – и решимость вернулась. Ему нужна нормальная подруга, а не немощная калека! - Где лежат смерть-ягоды? – прозвенел под каменным сводами неожиданно тоненький голосок. Но определённо усыпить этот вопрос не мог. Только не целительницу. Потому что ей вдруг показалось, что она слышит себя. Маленькую, глупенькую, напуганную, уставшую, совершенно не знающую, что делать с этим новым миром. Такую же наивную в своей упрямой уверенности, что смерть – лучшее. Не стоит забывать, что Безликая с Пепелицей всё же сёстры. Поэтому голубые глаза открылись мгновенно, но с языка сорвалось не сонное указание местоположения смерть-ягод, а хриплое и чуть насмешливое: - Что странно, это уже происходило. Вот прямо в этой палатке. Может, даже на этом самом месте. И уж точно этим вот голосом. Семейное? Безликая ожидала чего угодно, но только не этого – странного и непонятного. Даже села от удивления. И севшим голосом прошептала: - Что? А над лесом бушевала гроза, оттеняя ситуацию и наполняя её странными полупривкусами прошлого, и что-то такое запеклось у Пепелицы в глазах с первой вспышкой молнии, с первым ударом грома. Узнавание? - В такой же вечер довольно много лун назад я тоже решила умереть. И тот же вопрос задала Щербатой. Только вот ответ получила на него не самый… такой. Может, я смогу ответить тебе лучше. Но наставницу не виню. Просто бывает, что слова оказываются гораздо важнее, чем мы привыкли о них думать. Это было уже интересно, и Безликая спросила: - Как она тебе ответила? У Пепелицы была страшная усмешка в тот миг. Какая-то мёртвая. И сразу стало ясно, что те слова, какими бы они ни были, заставили целительницу повзрослеть раньше, чем она могла бы. - Щербатая сказала: в правом дальнем углу, за чистотелом. И добавила, что четырёх ягод хватит, если хочу мгновенно, а сейчас самое лучшее время. И ещё вздохнула, что очень сильно во мне разочарована. У неё были причины так поступить, конечно. Рассказ захватил Безликую и испугал её сильнее, чем бушующая гроза, а Пепелица, как назло, замолчала и вздохнула как-то горько, обиженно. Может, собираясь с мыслями? Когда пауза слишком затянулась, и стало ясно, что продолжать целительница не собирается, Безликая не смогла промолчать: - А что было дальше? – и зябко втянула голову в плечи. Хотелось и не хотелось сразу услышать продолжение. Кажется, этим тёмным угрюмым вечером оно могло стать любым и даже кончиться плохо. Пепелица снова вздохнула и прошептала что-то себе под нос на самой грани слышимости. Фыркнула в усы и, подумав миг, начала. - Да, я была тогда меньше тебя, и мне было очень страшно и невыносимо. Я пошла в тот угол и взяла ягоды. Но съесть не смогла, нет. Это была битва с самой собой, и я проиграла самой себе. Или выиграла? Не важно. Я испугалась, и рассердилась, и очень устала, потому что маялась почти до рассвета, и подошла к постилке Щербатой, разбудила её только чтобы спросить: какое право имеет она во мне разочаровываться, если не знает, насколько мне трудно? И эта кошка… О, эта кошка… Она рассказала мне кое-что о себе, не всё, но кое-что, и этого хватило, чтобы я поняла, как ошиблась. Щербатая не испытала того, что пережила я, но она мучалась много больше. Мы с тех пор уже не были просто наставницей и ученицей, мы стали друг для друга хранительницами самого заветного. Да, она очень быстро меня поняла. Насквозь. Подчеркнула даже, что у нас есть общая черта, правда, только одна. И она не в том, чтобы говорить кому попало, где хранятся смерть-ягоды. Безликая молчала, Безликой было страшно и горько, и она впервые за очень долго не думала о главных действующих лицах своей истории. Она представляла себе маленькую Пепелюшку, до рассвета плачущую и страдающую над маленьким листом со своей смертью, как ученица брала и бросала, подбирала в рот и выплёвывала, и очень боялась. И у неё не было Белохвоста, не было даже такой вот Пепелицы, чтобы всё рассказала и показала. И Безликой вдруг жутко захотелось жить. И она заплакала, прямо в бок целительнице, и попросила тихо-тихо рассказать ещё что-нибудь важное, чтобы больше никогда не падать. И пообещала не хотеть смерти, не отталкивать то, что ей было дано кем-то добрым и мудрым (предками?). И солнце выглядывало из-за туч, робко, лучиком. А Пепелица шептала, что надо просто перестрадать, что есть Белохвост, который не оставит одну, что смерть – это глупо и не действует, и, кажется, тоже плакала. В конце концов, целительница уложила Безликую на подстилку, дала одно маковое зёрнышко и даже не проигнорировала тихую просьбу: - Расскажи сказку. Правдивую. Когда уже Яролика думала об этом, она знала, что это, вполне возможно, была первая и последняя рассказанная Пепелицей сказка, и от этого становилось так горько на языке, солёно в глазах… - Наша жизнь – это чёрная кошка с белыми лапами. И сердце у неё не менее черно, чем шерсть, так непроглядно и полно злобы, что, если бы она умерла, в Звёздном воинстве не нашлось бы для неё места. Но в том и дело, что кошка-жизнь ступает по земле белыми лапами, полными доброты, а покататься да поспать ложится не очень часто и, как правило, многих при этом не задевает. Тут уж как встретишь её. Если посмотришь бесстрашно, принесёшь пучок фенхеля, улыбнёшься и засмеёшься – ни её чёрные бока, ни даже полная сумрака тень уже не смогут причинить тебе боль. Только самых смелых и самых сильных, тех, кто выдержал все невзгоды уважает кошка-жизнь, только такие потом становятся очень счастливыми… И полные отчаянья, горечи, ненависти слова до странного убаюкивали, и даже редкие слёзы, теряющиеся в шерсти, не беспокоили ну совсем. Последнее, что увидела Безликая перед тем, как спокойно заснуть – яркие синие глаза в которых зеленел фенхель и рос всё выше, задевая листьями черноту зрачка. Проваливаясь в сладкую маковую дремоту, Безликая подумала, что Пепелица, должно быть, счастливей всех на свете…