Травы

Жимолость – узы любви, верность любимому. Златошейку учили быть сильной с раннего детства. Верность и храбрость, отвага и преданность, и любовь к котятам. Так говорила мама, Горностайка, яростная во всём: и в битвах, и в заботе, и даже в ласке. И, само собой разумеется, в верности. Мать учила не бояться чужих голосов в ночи, стоять за себя и за друга насмерть, не меняться, если тебе не верят. Златошейка (тогда Золотце) слушала и запоминала. Мамины уроки и наставления остались с ней на всю жизнь. Но, оказалось, тропа воительницы подходит не всем. Златошейка была отчаянно смела и решительна, но это вовсе не гарантировало любовь к битвам, не отменяло дрожание каждой частички сердца, когда приходилось кого-то ранить. В такие моменты кошечка вспоминала, как волновалась и чуть не плакала мама в тот день, когда Синелапка нечаянно поранила ученицу в тренировочном бою. А ведь это была царапина! Маленький надрез, разорвавший ухо самую капельку. В битвах такое – везение. Из битв выходят с ранами, из-за которых легко можно умереть. После битв остаются калеками, и от этого не спасут никакие слёзы и треволнения. Златошейка не думала о тех, кого ранила – они были врагами, они пытались захватить её земли и разорвать на кусочки её друзей. Но семьи? Ослабевшие старухи-матери, братья-целители, дети – беспомощные малыши, дерущиеся с одуванчиками, все те, кто не могут быть рядом в ужасных битвах… Что чувствуют они? Когда их дети, братья и сёстры, отцы и матери умирают и переходят к старикам, роняют молчаливые слёзы, проклинают судьбу? Златошейке не довелось узнать. Но это не значит, что она могла перестать об этом думать. В итоге, поселившись в детской, она была только рада. Причинять боль – это была не её стезя. Быть смелой, в конце концов, можно и по-другому. Коготь был неплохим другом, но жутким отцом. Дети причиняли ему одни неудобства, он совершенно не знал, как ведут себя отцы, и не хотел узнавать. Златошейка винила его за это. Она выросла в полноценной семье и придерживалась мнения, что у каждого малыша должен быть добрый папа, желательно чёрно-белый, который научит детей охотиться, сражаться, поддержит и поймает вкусный кусочек, когда что-то не получается… Коготь под это описание решительно не подходил, но ведь, в конце концов, Златошейка сама его выбрала, и не ей было жаловаться. Она молчала. Ей нечего было сказать, кроме робких намёков на упрёк, которые так легко было откинуть – будто оторвать мотыльку крылья. Златошейка любила Когтя не яростно, как мать, но самозабвенно. Так же и детей. Любой, кто причинял им боль, становился её врагом, как и любой, вредивший племени. Жизнь, со всеми её неувязками и недомолвками, была, в общем-то, довольно неплоха. Златошейка поняла это, когда всё изменилось. Коготь – предатель. Коготь? Это тот самый Коготь, который пёкся о племени больше, чем о собственных котятах, ходил в любой патруль, в какой мог попасть, приносил больше всех дичи? Жизнь Златошейки сделала резкий переворот, из неё будто вытряхнули всё правильное, заменив гадким и глупым, и исправить это было невозможно. Горностайка учила следовать за другом на каждой из его троп, но на эту тропу Златошейка вступить не решалась. Не хотела. Не могла. Она давно уже поклялась не причинять боль. Эта кошка, воительница, королева, ненавидела быть сильной, но в её жизни только это и было нужно. Сражаться. Не с врагами племени – потому что матери сидят в лагерях и стерегут лишь своих малышей. Им ни с кем не приходится бороться, наивно полагала Златошейка. Оказывается, очень даже приходится. Если их друзья – предатели, разумеется. Если каждый кот, каждая кошка племени считает своим долгом с кривой мордой продефилировать мимо играющих котят и заметить, что верными воинами им в жизни не стать. Златошейка разучилась причинять боль. Поэтому ей делали больно другие. Почти каждое слово в адрес детей – будто багровый ожог на огромной, заполняющей до хвоста материнской любви. Защитников нет. Никого нет. Все, кто были рядом, отвернулись. И нет, Златошейку они не винят (по крайней мере, в глаза), но вот её котята, эти малыши, которым едва ли четыре луны, почему-то оказываются главной проблемой огромного племени с тысячей неувязок. Бельмо на глазу, так, кажется, теперь говорят про твоих детей, Коготь? Что же ты с этим ничего не сделаешь? Разве это не ранит твоё самолюбие? Разве тебе не жалко их, хоть капельку? Златошейка знала ответ. Но Когтя она всё ещё любила по материнским заветам. Это было страшно. Страшно слушать, как королевы, вроде немного жалеющие её, в следующий миг на чём свет стоит костерят её котят. Страшно просыпаться от кошмаров. Страшно прижимать к себе проснувшихся от этого же детей и обещать им дрожащим шёпотом, что скоро все обо всём забудут, твёрдо зная, что скорее все лисы леса посъедают собственные хвосты. Защищая своих детей от дурных взглядов, так многое понимаешь о тех, кто тебя окружает. Звездоцап этого не узнал, и его это не ранило, не задело. Но котята, оказалось, всё же были ему нужны, и Златошейка была бы даже рада отправить их подальше от Грозового племени, превратившегося на глазах в гадючник. Она больше не могла защищать их от всего на свете. Сил у неё не хватало. Ядовитые взгляды проели в шерсти дыры. Требуется много смелости, чтобы идти в бой, ранить и убивать за правое дело, умирать и калечиться за него же. Но Златошейка поняла за те непрощённые луны: это ерунда. И мышиного помёта не стоит. Настоящая смелость – смелость королев. Та отчаянная вера в будущее, те несдержанные обещания, тот страх, который ты, в отличии от простого воина, не можешь, не должна показать ни в коем случае. Даже смерть, пожалуй, легче. Златошейка это поняла. До конца жизни она не простила никому из тех, кто был рядом, того времени. Кроме Огнезвёзда, может быть. Во-первых, он спас Ежевичку от пожара, а во-вторых… Ну кто же держит зло на предводителя? Златошейка же всё же умна и вполне достойна своего знаменитого друга. Возненавидеть его не получилось до конца жизни. Своим детям потерянная королева в тёмной палатке рассказывала сказки о сильном и мудром воине, не жалевшем жизни за племя, всегда справедливом, хоть и строгом, знавшем о стольких вещах… О Когте. Когтя Златошейка любила и знала, она верила ему, как себе, и с ним исполнила все заветы матери. Он был прекрасным другом, лучшим… В Звездоцапе его нельзя было узнать. Он не изменился – изменилась точка зрения, всё выплыло на свет, стало явным. Другом Златошейки Звездоцап уже не был. Он был другим, и она сделала вид, что-то просто пошло не так. Это был умный ход, достойный даже, пожалуй, её бывшего друга. Маленькая перемена в мыслях – и никто не был против. У Звездоцапа была другая подруга, другая жизнь, другое племя… Она забыла его легко, потому что он не был Когтем, но помнила, помнила и вспоминала, перемалывала в мыслях, как кости дичи в тяжёлые Голые Деревья, те луны, когда запах жимолости стал мукой, темницей, смертью, обвивающейся вокруг шеи. Потому что не все истории о верности кончаются хорошо.