Травы

Гортензия – холодность, безразличие, бессердечность. Коршун очень многое помнил. Памятью он отличался всегда, с первых дней. Этому завидовали даже брат с сестрой в самом раннем котячестве, когда ещё мало что соображали они все, и пёстрые листья над головой казались пожаром. Порою и мама вздыхала над этой его способностью, но улыбалась – своей усталой и чуть виноватой улыбкой. Коршун помнил её, как себя, как длинные ночи в темноте с огоньками голубых глаз. Саша винила себя во всех неудачах мира: в холоде, в голоде, в слабых лапах и туманных мыслях. Это было её основным занятием долгими вечерами. Помимо, разумеется, игр с котятами. Коршун помнил, как они с Головастиком и Мотылинкой прыгали вокруг мамы и дёргали её за хвост. В особенные дни – такие, которые отличались от прочих лишь более яркими улыбками Саши – она давала малышам поиграть своим ошейником, самой большой драгоценностью семейки бродяг. Недолго, пару минут, в которые, кажется, мать боролась с самой собой – и проигрывала, отбирала вещицу, прятала в дальний угол. Котята не расстраивались, они слушались беспрекословно, потому что это помогало им выжить. Коршун помнил тот день, когда они пошли наперекор обычной правильности, и то, чем всё закончилось. Страх… Нет, слепой ужас. Потому что до этого маленькие котята ничего не знали о смерти, а после – знали почти всё. Мелкий холодный дождь по спине, затекающий под каждую шерстинку, незнакомая кошка с похожим на мамин запахом, качающая головой, острая боль в глазах Саши и она – маленькая чёрная лапка, скрывающаяся под водой. Коршун не хотел помнить всего, что помнил. Но выбора не было. Он помнил Речное племя, новые запахи, новые голоса. Истории, в которых хотелось поучаствовать, свершить не меньшее, а то и большее. Мудрые глаза Пятнистой Звезды наверху, их янтарные переливы, за которыми можно было следить часами. И мамин взгляд, всё такой же усталый и виноватый, и, может быть, чуть растерянный. И точно последний. Потому что она уходила, а её дети не уходили с ней, они приняли своё решение, и маленькие лапки, хотевшие бежать следом, должны были стоять на месте. Коршун помнил те ночи, когда два котёнка выползали из-под бока мирно посапывающей королевы, доброй и заботливой матери, но чужой. Они уходили в то пустое камышовое гнёздышко, задвинутое в самый дальний угол и надёжно забытое всеми на свете, в котором когда-то лежали с мамой, и жались друг к другу отчаянно, согревающе. И разговаривали, и давали клятвы, и чуть хрипели звонкие голоса в тиши, нарушаемой лишь плеском рыбы в реке да пением камышей. Двое чужаков в огромном великолепном мире. Коршун помнил первый яростный и большой восторг, когда брёл за Пятнистой Звездой по берегу с редким леском, впитывая каждое нечаянно оброненное слово, пропитываясь чужими знаниями насквозь. И, неуклюжий, маленький, чуть смешной, ломал гортензии возле текущей воды, веря в огромную – невозможную – мудрость наставницы. И целый мир казался чудом. Коршун помнил многое и другое: подтрунивание над влюблёнными взглядами Мотылинки в сторону палатки целителя, все наизусть клятвы, тонувшие в звёздном небе, жадный азарт честолюбивого воина, открывшего для себя радости жизни ради племени – так же, как Синяя Звезда, Звёздный Луч, Огнезвёзд и многие другие, когда-то бывшие самыми обычными. Поэтому Коршун помнил и первый приход Звездоцапа. Пожалуй, это единственное, что он помнит до сих пор. Эти яркие злые глаза и сердечный голос, это недоверие с верою пополам, как тянулся к отцу каждой капелькой и отдёргивался от него, обжигаясь о лютый холод. Вспоминал заветы матери, пытался советоваться с Мотылинкой – но стыдился, боялся показаться доверчивым, если хоть чего-то в этой жизни и страшился. И принял решение. Может, не самое лучшее. Может, совсем неправильное. Может, всё сломавшее. Сначала это было жутко – просыпаться с инеем и запёкшейся кровью на кончиках когтей, с жуткими ранами на боках. Прятаться. Злиться на самого себя. Делить преданность напополам – о, как это мучительно, как горько и страшно! Учиться ходить тихо и вкрадчиво, не ломая гортензий, и, в конце концов, необратимо зарастать ими. Отдалиться от Мотылинки – и ненавидеть себя за это, потому что лучше и ближе, чем она, не была даже мать, усталая и растерянная Саша. Со временем Коршун привык. У него даже как-то получилось не задумываться о том, что сказали бы близкие о таком. Как это случилось? Как произошла эта перемена, переворот во всех жизненных убеждениях как свершился? Кто может сказать, почему и зачем это вдруг происходит из ниоткуда? Коршун вдруг понял, что презирает всех, кто его окружает. Обычные воины, к ним не приходят во снах великие мёртвые предводители и не учат невероятным приёмам, от которых кружится голова и вскипает… нет, леденеет! Леденеет кровь. А Мотылинка? Чуть не жалкая со своим стремлением забыть о сражениях и проводить дни, зарывшись в вонючие травы, обрабатывая гнойные царапины. Мерзость! И Пятнистая Звезда, даже она… Глупая со своим доверием, не знающая и половины приёмов, известных теперь Коршуну, очарованная его схожестью с отцом, одурманенная, забывшаяся… Мышеголовая дура! А он, Коршун, был выше всех. Преданность напополам больше не делилась – она целиком и полностью принадлежала великому отцу. Не то чтобы властолюбивого сына особо устраивала жизнь в великой тени – его планы шли дальше, к свержению Звездоцапа и захвату правления над всеми лесными племенами. Сначала. Потому что Коршун – даже с умом и амбициями – упустил кое-что очень важное. Да, он научился презирать своих соплеменников. Да, он теперь мог спокойно смотреть на смертельные раны. Да, ни одна гортензия не сгибалась, когда между ними шёл сын великого отца, а даже наоборот – гордые и холодные цветы тянулись к Коршуну. Они чувствовали в нём родственную душу. Но за всё в этом мире надо платить. Но плата за бессердечность, безразличие, величие велика. Но Коршун готов был отдать что-то важное и отдал без промедления. Да, Звездоцап рассчитал действительно всё. Разумеется, он не мог не предвидеть тягу к бунту амбициозного сына, и поэтому просто сделал так, чтобы сердце в груди Коршуна больше не билось так радостно и горячо. По крупицам ледяные гортензии отнимали у него его самого. Поэтому в самом конце Коршун больше ничего не помнил. Только свою верность отцу.