Травы

Алая лилия – возвышенные намерения. Я иду, иду, иду, а тьме всё нет конца. Мне не нужны сон и еда, отдых, развлечения – я в пути, и земля под лапами заменяет всё. Я пытаюсь сбежать от собственных страхов в место, где солнце никогда не садится. Где мне найти такое? Я не помню ничего. Не могу. Мне страшно. Когда боишься, всё выскакивает из головы. Даже собственное имя. Что уж говорить о чём-то другом? А я никогда не ужасался столько, сколько за один шаг здесь. Я вообще никогда и ничего не страшился. Сначала для этого был слишком глуп и счастлив. Потом все мои кошмары сбылись, и бояться было нечего. Лапы снова дрожат. Как это прекратить? Может, лечь? Я не могу. Я должен идти. Здесь слишком темно. Ни звёздочки, ни лучика солнца, только зеленоватые светящиеся грибы да узкая луна когтем в кронах бесконечно высоких деревьев. От этого тусклого сияния только делается мрачнее всё вокруг. Я ненавижу темноту. В ней я слышу визг, крик и тяжёлое молчание. Это убивает меня. Я не знаю, что это, но это действительно разрывает мне сердце. А оно есть? То, которое бьётся внутри и, принимая во внимание бесконечные басни старейшин, всегда указывает верный путь? Может, само сердце – такая же сказка, как и стариковские легенды? В моей груди стылая тишина. Как и в голове. Я помню тихие голоса чужих историй, но ни одного лица. Ни зацепки из прошлого, ни мысли – кроме страха. Я чувствую его почти отдельным живым существом, так он чужд мне. Виснет на шерсти, дёргает за уши и премерзко хихикает – бейся, бейся, от меня тебя не сбежать. Страх – мой единственный и самый надёжный спутник. Есть ли что-то ещё, кроме него и темноты? Я знаю: есть. У меня есть кое-что, что прогоняет все невзгоды. Маленькое, но действенное средство. Я стараюсь не пользоваться им часто, будто бы оно может от этого потускнеть и растаять. Но мои дни так темны, а у тьмы в глазах плещется кровь родных… Лучшее, что у меня есть – имя из солнечного света. Оно обжигает меня каплей воспоминаний, но без него становится слишком холодно. И я даже не знаю, кому он принадлежало. Коту или кошке? Врагу или другу? Или, может, брату, сестре? Самой искренней и светлой любви? Возможно, тому, кого я ненавидел так сильно, что не могу забыть даже здесь? Когда я произношу имя про себя, мне становится хорошо. Но, может, в той жизни у меня не осталось ничего, кроме ненависти, заменившей и дружбу, и любовь? Может, та жизнь была ни капли не лучше этой? Но нет, нет, я знаю, что этому было другое имя. После, гораздо позже имени из света. Но других названий, лиц, прозвищ я не помню. Мне остаётся довольствоваться слабыми полупризраками чего-то. Я ненавижу это подвешенное состояние. Мне кажется, я падаю в пропасть. Мрак не светлеет. О чём я знаю? О чём я могу сказать? О том, что мне не дали шанса. Я чувствую это – чувствую, и не понимаю, почему. Я был так плох? Должно быть, ужасен. Может, самым худшим из всех. Потому что просто так в это место не заслуживает попасть никто. Без шанса. Без права на лучик света. Но у меня он есть – моё чудесное имя, самая нежная мечта. И из-за этого я чувствую себя ещё более плохим. Гадким. Неспособным даже наказание выдержать без поблажки. В пасти появляется такой кислый привкус, а в груди – там, где воображаемое сердце молчит из тени в тень – становится горячо-горячо. И я загораюсь каждой шерстинкой. Будто это уже было. Я не знаю, кто я, откуда, как меня зовут, но я уже горел. Это было ужасно. Каждая частичка тела казалась мне чужой. Все мои тайные мысли и чувства открылись, их видели все, их читали все, и я ненавидел огонь, пожирающий всё. Мои планы. Мои надежды. Мои намерения – и возвышенные, и низкие. Я всегда ненавидел огонь. Я слышал, как трещат в нём мои радости, и клялся мстить за каждую. Я такой злой, я такой ужасный и мерзкий, что не могу сам себя терпеть. Другого бы сюда не поместили. Но у меня были возвышенные намерения – никто не знал о них, но я лелеял их, как детей. Хотел сделать всё правильно и красиво, хотел подняться надо всеми и поднять за собой остальных, тех, кто верил мне и в меня, шёл следом до самого конца. Огонь пожрал всё. Я так ненавижу его, что не помогает даже светлое имя. Отблеск пламени пляшет на нём и делает его уродливым. Будто мне нельзя иметь хоть капельку счастья и тепла. Разве не заслужил? Я мечтал, я был преданным и активным, я старался стать лучше всех! Я почти поднялся! Меня просто-напросто столкнули! Но я не горю от гнева, нет, нет, я от него леденею, истекаю им. Я кровь. Когда-нибудь я залью огонь. Потому что из-за него я бреду во тьме, теряя последние лепестки алых лилий, покрытые пепельным налётом. Когда-то пламя слизало языками мои поляны, полные этими цветами, оставив мне лишь копоть да серые снежинки. Оно вскипятило и испарило мою кровь. Остановило моё сердце. Спалило память. Я мёрзну, но согреет меня не огонь, а холод, спасительная ледяная месть. Прости, лучик солнца, моё тёплое имя, тебе это уже не под силу. Я тону в мёрзлой тьме, она заползает мне в уши и в глаза, в любую лазейку, чтобы наполнить меня и остудить, а твой свет уже её не разгонит. Со мной верно пойдёт ко дну звук твоего имени, прикипев напоследок к сердцу, чтобы мне не забыть. Видишь, как бывает? Видишь? Моя кровь застыла. Она заморозит даже огонь в своей ненасытной проледеневшей жажде отомстить за нас с тобой, за те дни, когда я был несчастлив и опустошён, за те потери… За то, что я не помню, а только чувствую каждой капелькой. Простишь мою жажду и злобу? Дождёшься меня из тьмы? Да, ты так можешь и всегда знаешь, что свет есть. Я верю, что когда-нибудь снова смогу согреться под твоими лучами, моё солнце. За тобой только тихое обещание без меня не остыть. Я приду. Я найду тебя, не зная ничего, кроме имени. Мне хватит, знай, мне хватит, я переплыву любую тьму ради встречи. Ради улыбки. Ради взгляда. Ты же веришь мне? Верь. Пожалуйста, Белогривка.