There is no sweeter innocence than our gentle sin

Позвольте представиться. Дориан - наследник рода Павусов из Каринуса. Из круга Вирантиума, сын магистра Холуарда Павуса Асариэльского. Лихо звучит, но слишком мало значит. Я покинул свой дом, по собственному желанию и разумению, не ожидая впереди ничего хорошего и не теша себя излишними надеждами на будущее. Восходя на борт корабля, отплывающего в тот день от берегов Империи, я чувствовал приятные вибрации магии в воздухе, словно впервые в жизни освободился и совершил единственно правильный выбор, который поможет мне жить счастливо в дальнейшем, и без труда приступить к свершению того, чего я желал больше всего на свете. В моей голове ворочалось огромное количество идей, которые я надеялся осуществить. А уж рвения и старания должно было хватить, даже несмотря на отринутые мною догмы общества и здравый смысл. Частью из моих рассуждений и выводов я был обязан своему учителю, а также другим невероятным людям, которых удалось повстречать на пути. Прежде чем я перейду к причине, по которой я покинул собственную семью, бросив все, что могло удерживать меня на родине, позвольте поведать немного о моем прошлом. Род Павусов всегда заботился о родословной, проводя тщательную селекцию, чтобы магия в семье оставалась сильна, как и была ранее. Мои мать и отец взаимно не терпели друг друга с самой первой их встречи и много лет после этого. Девушку в жены моему почтенному батюшке нашли исходя из принципов корыстных, не слишком заботясь о ее внешности и круге интересов. Среди самых старых рабов нашего семейства ходили слухи, что Павус-старший в дни своей юности уже был отчаянно влюблен. Родня вовремя вычислила сие упущение и пресекла любую попытку обрести счастье для моего папаши, тут же избрав ему в жены не слишком лицеприятную, но вполне отвечающую установленным требованиям особу. О любви между ними двумя я не видел и не слышал с малых лет, с каких научился понимать и оценивать происходящее вокруг. Мать моя была в меру строгой и рассудительной женщиной. В Тевинтере вообще не было в моде проявление излишней любви к своим детям. Считалось, что отпрыски знатных семейств и без того были окружены лоском и роскошью с момента своего рождения, а чрезмерная забота и доброта могли сделать из них розовощеких рохлей и неумех в отношении магии. Холодность и отстраненность, с которой меня воспитывала почтенная матушка, не могла не повлиять на мой характер, и в будущем я не раз замечал, что с легкостью мог делать сложные жизненные выборы, и мало поддавался эмоциям, напротив, всегда следуя доводам разума. Отец уделял большое внимание моему образованию, надеясь в будущем увидеть в качестве архонта Тевинтера. И я нисколько не могу упрекнуть его в стараниях, отданных мне. В учителях я не испытывал нужды никогда, впрочем, как и в пище для ума. Когда я дорос до букв, которые научился складывать в слова, меня силком нельзя было вытащить из библиотеки нашего фамильного имения. Книги заставляли меня думать, а учителя смотреть вокруг, и нет вины отца в том, что юный мальчик стал замечать происходящую в собственном доме несправедливость. Окруженный дорогими игрушками и не обиженный роскошными возможностями на будущее, я был обделен теми вещами, которые делают людей капельку человечнее. Если это слово вообще могло быть применимо к нации, которая имела в своем распоряжении кровь рабов для проведения различных ритуалов, и даже шнуровку мантии завязывала не без помощи магии. Моя мать не целовала меня на ночь, а отец не учил держать в руках меч и ездить верхом. На каждый мой шаг был собственный преподаватель, любое выбранное хобби тщательно проверялось моим батюшкой, и прежде чем заняться таковым, мне требовалось получать его высочайшее на то соизволение. Однажды, один из учителей похвалился перед отцом за мою способность самостоятельно мыслить, и умение излагать верные суждения, исходя из ситуации. То были пророческие слова, моя самостоятельность и желание докопаться до сути, погубило то будущее, которое с присущим рвением строила для меня моя семья. Отчасти внезапно открыл я для себя странное увлечение театром и труппой молодых наложниц-актрис, которых отец держал для гостей, а также собственного развлечения. Они жили на территории нашего имения, в небольшом одноэтажном здании за рекой. Я добирался до него на лошади, платив за молчание нашему распорядителю, путем неразглашения его пристрастия к алкоголю перед отцом. Девушки очаровывали собой, но, как я вскоре успел заметить, совершенно не в том отношении, в котором должны обольщать юношей, вроде меня. Я ловил себя на мысли, что тело может быть изящным, а движения – гибкими, и мне нравилось танцевать вместе с девушками, а они, смеясь, одевали меня в собственные наряды, и, пользуясь возможностью, шутили, подводя мне глаза и накладывая грим своей собственной косметикой. Когда я впервые увидел себя в зеркале рядом с ними, то живо захотел участвовать в их волшебных представлениях, как актер, акробат или танцор. Эта игра в роли завораживала меня. Первая ссора с отцом случилась, едва тот застал меня в доме за полночь, в том гриме, в котором я был, когда репетировал с девушками-наложницами какую-то сцену из пьесы. Я так торопился поспеть домой вовремя, что начисто забыл о том, как выгляжу. Он был вне себя от ярости, кричал и выглядел так, как никогда за всю мою жизнь до этого. С тех самых пор мы с трудом находили с ним общий язык. Он будто бы понял еще в тот миг, насколько я буду отличаться от его ожиданий, и как сильно подведу его желания в дальнейшем. Но, несмотря на случившееся, я по-прежнему радовал учителей успехами, и сбегал, чтобы играть пьесы с девушками, всячески досаждая отцу, становясь причиной слухов, которые доходили до его ушей от особо преданных слуг. Мое своеволие зашло дальше невинных переодеваний в женские туалеты и игр в пьесы. Я стал наблюдать за солдатами, возле казарм моего отца, и, признаться честно, в первые дни не ожидал, что вид мускулистого мужского тела будет вызывать в груди такой странный трепет. Когда я достиг совершеннолетия, вопреки всяким увещеваниям моего батюшки, получил возможность свободно путешествовать, и, само собой отдался этому новому увлечению с головой. Я побывал во всех крупных имперских городах со своей небольшой свитой, останавливаясь в каждом не более чем на пару дней и давая себе волю в мирских развлечениях. Добравшись до столицы, я испытал, как это называется, священный трепет перед ее величием. Я погрузился в изучение здешних популярных мест отдыха, и, в одну из своих вечерних прогулок, сам того не замечая, набрел на бордель. В Минратоусе к любому зданию, будь то простая водонапорная башня, или казарма стражи, относились с трепетом, стараясь не нарушить единого архитектурного облика столицы, заключавшегося в величественности оформления и помпезности венчавших его украшений. Бордель был огромен. Внутри, на первом его этаже располагался роскошный бар, и место, где жители могли развлечь себя, вкусив деликатесы, или же расслабиться за игрой в карты. Я выбрал первое, так как изрядно проголодался, а впереди меня поджидало еще несколько увлекательных экскурсий, о которых я договорился утром со своим прокуратором. Тогда я впервые встретил мужчину, в чьих интересах было общение с подобными мне, - клиентами, которые заходя в бордель, само собой, могли изъявить желание получить удовольствие. Я был удивлен, когда он подсел ко мне, деликатно осведомившись о моем самочувствии и заговорив о сущих пустяках, в то время как я расправлялся со своим обедом. Мое любопытство взыграло, стоило лишь ему сообщить о тех вещах, которые он мог скромно предложить к моему рассмотрению. Я знал, что один его вид пробуждает во мне животный трепет. К тому же, мое природное свойство всячески испытывать собственные мысли и устремления, сейчас твердило о том, что я бесконечно пожалею, если не попробую убедиться в том, что собой представляют вещи, о которых говорил, и которые предлагал мне этот человек. То, что произошло со мной в тот день, не поддается никакому словесному описанию. И если вам знакомо ощущение, когда вы будто бы парите в облаках, при этом чувствуя себя на вершине самого мироздания, - поверьте мне, я испытал нечто большее, чем все вышеупомянутое. Некоторое время спустя, вернувшись из путешествия, я узнал, что для меня была подобрана кандидатка в жены, умная и неплохая особа, по признаниям моих поверенных рабов, которых я тут же послал справиться о ее наружности. И это решение моей семьи не было бы такой большой проблемой, если бы я хотел подчиняться их желаниям, занимаясь при этом чем моей душе угодно. Но нет, я так не хотел. Я верил, что могу отстаивать те взгляды, которых решил придерживаться, во всем сталкиваясь с собственной родней. Поняв, что его собственный сын ломает всё, что так долго строилось, мой отец решился на ритуал магии крови, чтобы сделать меня достаточно послушным и сговорчивым. Я узнал об этом от моих преданных слуг и в тот же самый день покинул дом, негодуя и в который раз убеждаясь в фальшивости жизни, окружавшей меня. Я оставался уверен в том, что отец мой готов был пойти на риск лишить меня ума, лишь бы не опозориться перед общественностью. Мне удалось договориться о встрече с одним из моих любимейших учителей, Алексиусом, с которым я имел возможность побеседовать обо всем случившемся. Взяв с него обещание о помощи, я, по его совету отправился сначала в Орлей, где провел какое-то время, изучая естественные науки и просвещаясь в кругах тамошней знати. Затем, получив письмо о новой, набирающей влияние организации, под именем уже существовавшей некогда Инквизиции, вслед за моим учителем, я отправился в Ферелден. С этого началась моя история, которую, как мне кажется, уместно будет записать на страницах сего дневника, в той последовательности, в которой я имел счастье ее запомнить.

Орлей, Матриналис, 9:42, Дориан Павус.