Талантливый мистер Х

       — Не пойму, на что ты так злишься? — тон Малфоя был до того невинен, что приводил Гарри в бешенство. Они встретились в туалете Плаксы Миртл («Что еще за «М.У.»? — «Миртл Уоррен, ее имя. Ты же в курсе, что у нее есть имя?») и должны были обсудить все детали операции, но вместо этого разругались. Точнее, ругался Гарри, все его слова до Малфоя будто не долетали, он был отчего-то полностью неуязвим, и это-то, наверное, больше всего и бесило. А еще этот его новый цветущий вид: румянец на щеках, глаза блестящие, волосы — точно как во снах — незализанные, растрепанные и пушистые. От него пахло каким-то рождественским шампунем — корицей, какао, гвоздикой. И он пришел в пижаме! Гарри ни разу не видел его в пижаме. — На что я злюсь? Ты выставил меня каким-то уродом! — Гарри и сам не вполне понимал, на что он злится. Столько всего произошло, он совсем запутался: правда ли Малфою угрожает опасность, правда ли Малфой влюблен в него, почему ему, Гарри, снятся все эти странные сны, что делать с этой навязанной ему ролью мудака — и почему Малфой так резко передумал насчет плана с провокацией? Гарри казалось, он злится, в основном, потому, что чувствует себя идиотом, но где-то из самой глубины души звучал голос, похожий на Гермиону: ты злишься, потому что он не поцеловал тебя, там, у озера, вот и все. Гарри старался заглушить его всем, что под руку попадалось — прямо сейчас он выставил между собой и этим голосом заслон из песен Селестины Уорлок. — Но ты же сам говорил, что нужно спровоцировать автора, — Малфой взглянул на него с какой-то незнакомой лукавой улыбкой, Гарри пришлось приложить усилие, чтобы отвернуться, он механически уткнул взгляд в карту Мародеров. — А ты говорил, что лучше сдохнешь, чем сделаешь это, — буркнул он. — И что изменилось? Малфой замолчал, Гарри бросил на него осторожный взгляд: он застыл, улыбка не пропала, но как-то поблекла, он часто моргал, будто сочиняя, что бы соврать. «Нет, Рон с Гермионой ошибаются, — думал Гарри. — Он не влюблен в меня. Будь он влюблен, он бы использовал мой план как предлог, он бы точно поцеловал меня». «То есть… — сквозь проигрыш «Котла, полного крепкой, горячей любви» пробился глубинный гермионий голосок, — будь он влюблен, он бы все сделал так, как ты и хотел? Может быть, это ты ищешь предл…» Гарри заметил, что Малфой теперь смотрит на него с легким ужасом, и тут только обнаружил, что поет Селестину Уорлок вслух — кажется, он только что предложил Малфою «прийти помешать его варево». Неужели он заразился от него безумием? — Пошли, у нас мало времени, — буркнул Гарри, прежде чем Малфой успел что-то сказать, и набросил мантию-невидимку им на плечи.       Шли медленно, крадучись, то и дело натыкаясь друг на друга — Малфой не умел ходить под мантией, и его долговязость тоже не помогала. Гарри удивлялся, как, оказывается, близко нужно быть друг к другу, чтобы умещаться под мантией-невидимкой. Неужели с Роном и Гермионой точно так же? Получается, они трое тоже липнут друг к другу, как флоббер-червь к листу салата? Почему им никогда не было от этого неловко? Бедняга Малфой изо всех сил старался держать дистанцию хотя бы дюймов в пять. Гарри был уверен, что рано или поздно Филч или миссис Норрис заметит ступню в бархатных домашних туфлях, одиноко вышагивающую по коридору. — Стой. Ты все неправильно делаешь. — Неправильно хожу? — тон такой издевательский, как будто ответ не может быть «да». Гарри поборол искушение ответить в пику — если у человека все-таки чувства, их следует щадить. — Надо встать ближе, — Гарри потянул Малфоя за пижаму и притянул к себе вплотную. Малфой взглянул на него смущенно, почти испуганно, и что-то ликующе задергалось у Гарри внутри: он точно влюблен, бедняга, двух мнений быть не может. Гарри слышал, как тяжело он задышал, ему казалось, он слышит даже взволнованное, загнанное сердцебиение. А пижама у него какая-то невозможно мягкая, было в этом что-то такое детское и милое… Он не думал, что у Малфоя вообще есть пижама — то есть, не то чтобы он вообще думал об этом. Удивительно, но Гарри вдруг поймал себя на каком-то сочувствии, даже симпатии к Малфою. Да, он, по большей части, бестолковое позорище, но ведь и Гарри был бестолковым позорищем, когда влюбился в Чжоу. У него все из рук валилось, когда она была рядом — вдруг у Малфоя точно так же, только из-за Гарри? И только поэтому он годами ведет себя, как идиот? «Должно быть, я хороший человек, раз не собираюсь пользоваться всем этим», — подумал Гарри с некоторым сожалением. Будь на его месте близнецы Уизли… оба сразу? Ладно, один из близнецов Уизли, или, скажем, Джинни, они придумали бы для Малфоя какой-нибудь персональный любовный ад, какой-нибудь блестящий план мести, а он может только его пожалеть и даже, может быть… — С Уизли и Грейнджер ты тоже обжимаешься под этой мантией? — спросил Малфой, голос у него звучал как-то сдавленно, смущенно, но Гарри все равно почему-то вспыхнул. — Хочешь, чтоб нас поймали? — фыркнул он. — Ты же, вроде, так боялся! В темноте Гарри не мог толком разглядеть его лицо, но когда он заговорил, голос звучал еще глуше. — Мне уже все равно. Гарри так опешил, что даже остановился посреди коридора, остановил Малфоя, схватив за плечо. Он совсем не видел его лица в темноте, но чувствовал его дыхание на коже. Малфой дернул было плечо из захвата, но Гарри держал крепко. — Как все равно? — спросил он. — То есть, ты наврал? — Тшшш, — зашипел Малфой, но Гарри не дал бы ему уйти от ответа. — Наврал, да? Про своего отца и все эти ужасы? — Тихо, Поттер! — …Любовное зелье, одиннадцать детей? Малфой вдруг с неожиданной силой зажал ему рот ладонью, и тут только Гарри услышал — сквозь гневный шум крови в ушах — шаркающие шаги у себя за спиной и дрожащий желтый свет, бросающий блики на позолоченные рамы и доспехи. — Вы обезумели, Аргус?! Мы же спим! — послышался голос одного из портретов, потревоженных светом. — Спите, да. А кто-то из учеников — не спит, — ответил ему другой голос, одновременно жалобный и зловещий, и очень хорошо знакомый. Аргус Филч был здесь. Гарри и Малфой застыли в ужасе, наверное, впервые думая абсолютно одно и то же: если их поймают, им крышка. Дабмлдора в школе нет, а Амбридж обоих сотрет в порошок и насыплет в сахарницу с котятами. Шарк — шарк — шарк. Блики от свечи становились все ярче. Ладонь Малфоя, холодная и потная, все еще крепко зажимала Гарри рот, ему пришлось осторожно взять Малфоя за запястье, чтобы отвести его руку и, наконец, обернуться — Филч выворачивал из-за угла, фонарь покачивался в его руке, свет дрожал на полу и стенах, стремно подсвечивал его зверскую физиономию, перекошенную от злобы. Гарри и Малфой застыли, прижавшись друг к другу. Малфой ссутулился, наконец, именно так, как всю дорогу добивался Гарри — Филч мог бы и пройти мимо — шарк-шарк-шарк — но тут из-за угла вырулила миссис Норрис. Ее жуткие глаза немедленно уставились прямо на них — Гарри показалось, что скорее даже на Малфоя. Филч, уже прошедший было мимо, обернулся к кошке, проследил ее взгляд. — Что такое, моя драгоценная? Он повел носом, принюхиваясь, и у Гарри даже уши заложило от осознания: мантия мантией, но они чуют ебучую корицу! Угораздило Малфоя провонять Рождеством именно сегодня. Малфой тоже это понял — каким-то бестолковым движением он будто попытался спрятаться от носа Филча у Гарри за спиной. Миссис Норрис издала протяжный кошачий клич и злобно ощерилась. — Действительно, миссис Норрис. Очень странно. Что это так пахнет… Шарк-шарк-шарк. Филч был уже в паре шагов от них. Малфоя будто парализовало. Гарри судорожно искал выход, Филч был все ближе и ближе, снова заорала кошка. Твою мать.       Гарри показалось, что он даже ничего не решал, что это случилось само собой — в его руке оказалась палочка, эта палочка оказалась направлена в лицо Филча. Палочка сделала взмах — Филч вытянулся по швам и, полностью парализованный, рухнул на каменный пол. Долю секунды миссис Норрис изумленно таращилась на обездвиженного хозяина, затем — зашлась истошным горестным воплем. — Валим, валим! Гарри сгреб Малфоя в охапку и поволок по коридору. Фонарь Филча погас, в темноте полы мантии взвивались чуть ли не по колени, но теперь было уже все равно. Малфой налетел на него и чуть не упал, вывалился из-под мантии, Гарри схватил его за руку и так и тащил за собой. Капюшон мантии слетел и с его головы, он надеялся, что никто, кроме Филча, сегодня школу не патрулирует, а впрочем, какая разница. От бега и адреналина его разбирал смех — все было так невозможно глупо, господи — он не выдержал и расхохотался, и услышал, что Малфой смеется вместе с ним, задыхающимся, ошалевшим смехом. Гарри все еще держал его за руку, а Малфой сжимал его ладонь в ответ. Полутемные коридоры летели им навстречу, они давились хохотом — их точно поймают, в газетах напишут: Поттер и Малфой бегали ночью по школе, держась за ручки, пренебрегая мантией, хихикая и нападая на сотрудников администрации. Гарри сознавал, что они покойники, а еще — что ему никогда не было так смешно.       К счастью, Гарри хотя бы знал, куда они бегут — он спланировал заранее, где устроить засаду. В холле у лестницы была удобная, хоть и довольно тесная ниша, с одной стороны ее чуть прикрывал гобелен, с другой — загораживали рыцарские доспехи. Она будто была создана для слежки, из нее было видно и доску объявлений, и двери в Большой зал, и коридор, ведущий в гостиную Хаффлпаффа — видно было почти все. Под мантией-невидимкой они шли бы туда час, если не больше. Теперь, кажется, через пару минут после того, как окаменевший Филч грохнулся на пол — Гарри с разгону втолкнул Малфоя в нишу и нырнул следом сам. Свет из холла слабо освещал их раскрасневшиеся лица. От бега волосы у Малфоя совсем взлохматились и образовали вихор на затылке — почти такой же, как у Гарри, тот самый, за который всегда влетало от дяди Вернона. На Гарри снова напал смех, едва он подумал об этом. — Поверить не могу, — прошептал Малфой, слегка отдышавшись. Он смотрел на Гарри опять каким-то новым взглядом, смешавшим восхищение и страх. — Ты напал на Филча! — Я не «нападал», я просто… — от этого слово у Гарри пробежал неприятный холодок по спине. Малфой смотрел на него с насмешкой. — Ты наставил палочку ему в лицо, будучи невидимым. Почему-то Малфой казался очень довольным, будто тут была какая-то его личная заслуга, или он только что выиграл какой-то спор. Гарри подумал, что, будь на месте Малфоя Рон или Гермиона, он не сделал бы того, что сделал. Возможно, Рон прав — от общения с Малфоем у Гарри сбоит моральный компас? — Это всего лишь петрификус тоталус, заклинание детское! — оправдывался Гарри. — Ага. И его «всего лишь» парализовало, — рассмеялся Малфой. Гарри много что мог бы сказать сейчас — и про то, что, если бы Малфой не тупил всю дорогу, они с Филчем вообще бы не встретились, и про то, что, раз он такой совестливый и рациональный, то мог бы и сам разрулить с Филчем, а не прятаться у Гарри за спиной. Наконец, про то, что только полный идиот додумается вываляться в специях перед делюгой — Гарри сдержался только из милосердия. — Можно подумать, ты сам никогда так не делал, — буркнул он. — Я — делал! — немедленно откликнулся Малфой. — Не знал, что ты так можешь. Это уже прозвучало оскорбительно. — Не знал, что могу заколдовать кого-то? А с Волан-де-Мортом я чай пью, по-твоему? — Поттер, я же не об этом, — Малфой заговорил на редкость примирительным тоном. После нападения на Филча он будто бы… расслабился? Может, всему виной адреналин и пробежка по замку, и то, что ни один из них не попытался предать другого или бросить на полдороги — они говорили теперь почти как друзья, ну может, как хорошие знакомые. — Я имел в виду, что у тебя имидж героя, ты же наш нравственный ориентир, пресвятой Поттер… — Никто меня так не называет, — выпалил Гарри и похолодел. — Не называет же? — ...Если такое сделаю я, все скажут: ну да, что еще ждать от Малфоя? А ты должен всегда поступать правильно, ведь ты герой, — в тоне Малфоя было куда меньше издевки, чем обычно, но Гарри все равно выбесился. — Должен? Должен кому? Малфой молчал. Гарри чувствовал, что задыхается — будто все еще не отошел от бега — весь этот груз избранности, который, ему казалось, он почти сбросил, вдруг враз навалился на его бедные плечи. И встали перед глазами обеспокоенные лица друзей, и Сириус, протягивающий ему зеркальце. — Это невозможно — всегда поступать правильно! — выпалил Гарри куда громче, чем следовало, даже эхо отразилось от стен. Малфой сделал страшные глаза, и Гарри продолжал уже шепотом, но все так же запальчиво: — Я понятия не имею, как… — он не знал, как облечь в слова то, о чем говорить нельзя. Малфой смотрел на него озадаченно, его лицо казалось бесплотным, призрачным, в этом полумраке, в дрожащем, едва долетающем сюда свете факела. Гарри подумал, до чего же вся эта сцена похожа на один из его снов. Будь это сон, они бы уже целовались. — Иногда мне хочется просто… я с ума схожу. Малфой внимательно смотрел на него и ничего не спрашивал, будто и сам знал откуда-то, о чем он говорит. Вид у него был сумрачный, задумчивый, теперь он казался старше своих лет — Гарри снова подумал о сходстве с призраком — будто ему исполнилось пятнадцать лет двести назад. Впрочем, призраки не взрослеют — та же Плакса Миртл так и не повзрослела за все эти годы… — Ты знаешь Асторию Гринграсс? — вдруг спросил Малфой. Гарри помотал головой, думая, что это очень странная смена темы. — С четвертого курса слизерина, темные волосы… — Играет в квиддич? — Нет. — Тогда точно не знаю. А что? — спросил Гарри, ожидая почему-то, что Малфой хочет рассказать о ней какую-нибудь сплетню. — Я на ней женюсь. Малфой сказал это, как он умеет — без всякого выражения, не глядя на Гарри, его лицо изображало безмятежность. Гарри уставился на него в потрясении. «Зачем ты это сказал! Все так хорошо начиналось!» Будто он только что качался на озерных волнах, грелся на солнышке, а теперь его тащит на дно гигантский кальмар. Малфой стоял с ним рядом, он чувствовал плечом его плечо — но ощущалось так, будто они в световых годах друг от друга, и с каждой секундой молчания разносятся все дальше, эта новая сумасшедшая дружба утекает песком сквозь пальцы. Гарри должен был что-то сказать. — Ты… женишься? — породил он. Малфой посмотрел на него, как на идиота. — Я так и сказал, — и сразу его взгляд отполз в сторону, вернулся к созерцанию ничего. — Ты спрашивал, почему я передумал насчет провокации. Вот поэтому. Теперь уже все равно, что я сделаю, так что… — То есть… твой отец все узнал? — вымучил Гарри. Во рту у него странно пересохло, и все еще трудно было дышать. Малфой кивнул. — И… все будет так, как ты говорил? — Наверное. — А может, ты в нее влюбишься? — спросил Гарри почти умоляющим тоном. Малфой посмотрел на него с какой-то странной грустной усмешкой и только пожал плечами. Он ничего не сказал, но теперь Гарри понял и сам, теперь было ясно, почему ему сложно поверить, что он влюбится в Асторию Гринграсс — господи, и надо ж было быть таким долбоебом, чтобы предложить в нее влюбиться — Гарри буквально единственный человек, которому совсем не стоило это предлагать. Это же как если бы Распределяющая Шляпа отправила его в школу Святого Брутуса. — Думаю, у меня есть еще два года, — заговорил Малфой. — Отец зачем-то хочет, чтобы я закончил школу, а под зельем это будет невозможно… — Прекрати, — вдруг неожиданно для самого себя выпалил Гарри. Малфой, опешив, изумленно уставился на него. — Заткнись. Ты не будешь пить никакие зелья. И не будешь жениться, если сам не захочешь. — Но я должен… — Малфой, блять! — рявкнул Гарри, и эхо снова пугающе отразило его голос, но он уже не обращал внимания. Малфой с тревогой выглянул в холл, не идет ли кто, Гарри схватил его за плечи и хорошенько встряхнул. — Эй, Поттер! — Смотри на меня! — Гарри и сам потом поражался, сколько в нем оказалось ярости к старшим Малфоям, сколько авторитарности и мачизма. Малфой смотрел на него с возмущением и, может, с любопытством, но без страха. — Я не боюсь твоего отца, ясно? Я не позволю ему это с тобой сделать — пошел он в жопу со своим зельем! — Поттер! — Что «Поттер»? Он же глушеный, не слушай его! — Но я должен, я единственный насл… — Вот именно! Ты единственный! — выпалил Гарри ему в лицо. Малфой теперь смотрел на него чуть ли не завороженно. — Ты больше, чем твоя кровь эта драгоценная! Какой толк от твоей крови, если тебя не будет? — Гарри и не подозревал, что в нем для Малфоя столько слов, что он так умеет — и говорить, и чувствовать, и вообще так ужасно, до трясучки, за кого-то другого злиться. — Поттер, — только и смог прошептать Малфой, и что-то будто надломилось в его лице, в его высокомерной, невозмутимой маске — все посыпалось, сквозь безжалостные черты проступил страх, и Гарри впервые увидел с полной ясностью, какие они оба юные, какие маленькие — им бы волноваться об уроках, им бы влюбляться каждый день до гробовой доски, им бы играть в квиддич и мечтать, а не вот это все — страшно, страшно, страшно — в глазах Малфоя отражался его собственный страх, его собственные «два года», за которыми темнота, его собственный смертельный долг, который он не выбирал, о котором не просил — посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри… Гарри даже не мог сказать, кто начал первым, казалось, никто и не начинал, это руки и губы (и зубы) обрели вдруг собственный разум и зажили свою собственную бурную жизнь. Это было совсем не так, как во снах — гораздо хуже, если говорить о технике, но гораздо лучше — если о содержании. Сны были о желании, реальность — о необходимости, одиночестве и страхе — о том, как они отступали от объятий и поцелуев. Гарри никогда еще так не целовался — как будто завтра на смерть, как будто будущего не будет. Из этого крошечного закутка, из тесных объятий, из этого дюйма пространства, на котором теперь встречались их взгляды, весь остальной Хогвартс, и Волан-де-Морт, и Люциус Малфой, и вся королевская рать — все казалось крошечным, до смешного незначительным — страшным теперь было только одно — остановиться. Говорить об этом. Решать, что теперь с этим делать. Но это все потом, а пока — его руки и губы, и волосы, и неправдоподобный жар от его тела, и запах Рождества, и детская мягкость его пижамы, и нежная тонкая кожа на его шее, и ошалевшие, темные глаза. «Поттер… С ума сошел…» Они оторвались друг от друга, только услышав первые шаги и голоса из холла. Старосты явились на утренний сбор в Большой зал, сквозь высокие окна струился слабый утренний свет. Малфой, бледный, всклокоченный, с красными глазами, напряженно прислушивался к голосам. Гарри только теперь заметил, что наступило утро — и сразу стало неловко за все ночные выходки, как будто он был сильно пьян, и теперь на него навалилось похмелье. Он раздумывал, должен ли он, как джентльмен, проводить Малфоя под мантией к слизеринской гостиной, когда из холла послышались возгласы и взрывы смеха. — О, прода вышла! — Я так и знала, что сегодня будет, как чувствовала. — Называется «Брачная ночь»! В ответ на это другие старосты взялись тянуть многозначительное «Ооооу». Гарри с Малфоем тревожно переглянулись: «ты это слышал?» Гарри осторожно выглянул из укрытия: на доске объявлений теперь красовались три свеженькие, хрустящие рукописи — четвертая уже перекочевала к старостам, они пролистывали ее, то и дело взрываясь хохотом. Гарри растерянно обернулся к Малфою, тот тоже завис, дуб дубом. — Малфой… мы его проебали. Секунду они молча смотрели друг на друга — и вдруг оба посыпались от хохота, стараясь сдерживаться, не ржать в голос, затыкая рты то себе, то друг другу, утирая выступающие слезы. Гарри не помнил, чтобы он еще когда-нибудь так ржал.