Отмороженный.

Россия упал на пол как-то…гулко, что ли. Знаете, однажды мне довелось побывать на фронте, прямо на линии огня. Было это давным-давно, еще во времена Второй Мировой. Стояли сорокоградусные морозы, и не то что мертвые - живые коченели в один миг. Но все-таки я больше запомнил трупы. Они замерзали так быстро, что бывало, даже пальцы не успевали разжаться, отпуская курок винтовки. За ними приезжал здоровый грузовик с серым кузовом. Их тела грузили туда, грубо скидывая, и они падали, гулко ударяясь о дно. А потом становилось тихо, тихо до тех пор, пока не уронят следующее тело. И так раз за разом. Никогда ни с чем не перепутаю этот звук. Вот и сейчас…мурашки по коже побежали. На душе стало как-то совсем нехорошо, и тревожное предчувствие заныло в груди, заставляя нервно сглотнуть. Остальные еще стояли, не смея пошевелиться - все еще было страшно, что сейчас Брагинский, хрипло рыча, встанет на ноги и разорвет всех к чертям собачьим. Не встанет. Магическое нутро никак не реагировало на его присутствие - так бывает только тогда, когда маг либо без сознания, либо…мертв. Гилберт медленно опустил пистолет с дымящимся дулом. Как в дешевых вестернах, честное слово. Еще пару секунд мои собратья по несчастью стояли неподвижно, а потом как-то резко пришли в движение - кто-то кинулся тушить пожар, кто-то - помогать раненным, кто-то же очень громко и нецензурно выражал свое мнение о происходящем. А я не мог оторвать глаз от Брагинского. По моей руке стекала горячая струйка крови, в газах все троилось, но я этого почти не замечал. Так, краем сознания. То заклинание, что пожирало русского изнутри… Оно исчезло. Полагаю, лишившись подпитки, оно поглотило само себя, свой каркас и свою структуру. Другого объяснения в моей тяжелой, набитой ватой голове не родилось, да и это жалкое оправдание выветрилось спустя секунд пятнадцать, что я тупо пялился на распростертое тело Ивана. Интересно, он правда не дышит? Полы белоснежного плаща лежали на мраморе, как крылья подбитой птицы, а на груди алело кровавое пятно, портя собой одежду России. Я перевел взгляд на лицо, спиной чувствуя, как кто-то прожигает меня глазами. Норвегия, кроме него никто так не может. А Брагинский-то совсем бледный, без кровиночки. Тени под глазами, щеки впалые, и синяк на скуле. Вот красавец-то. И все-таки, он дышит или как? Я медленно приблизился к Ивану, чувствуя, как замирает позади меня зал, и слыша, как мои шаги отдаются от стен громким эхом. Брагинский по-прежнему не подавал признаков жизни. Это уже становилось смешно. Я знал, я просто уже видел, как Россия сейчас чуть улыбнется уголком губ, приоткроет усталые, теплые, лиловые глаза, и тихонько пожелает доброго утра. Почему-то мне казалось, что после нашей победы все вернется на круги своя: он снова будет отпускать странные шуточки, веселиться непонятным вещам, снова будет приходить в мой дом, выпивать весь чай, который потом будет не в состоянии заварить, снова будет часами штудировать книги, а потом развлекаться с собственной магией, как ребенок, снова…снова…Снова станет самим собой, таким знакомым мне Иваном Брагинским. Не хочу себе врать - я по нему скучаю. Сильно скучаю. Но почему-то он все еще не шевелится. Эй, колхоз, прекращай давай! Уже совсем не весело. Я опускаюсь перед ним на колени, наблюдая, как пятно на его груди становится все шире и шире. Глупости, такая рана не убьет страну. Но она и не затягивается, хотя должна. Давно уже должна была. Я внимательно пригляделся, хотя глаза слипались. Не дышит, честное слово, не дышит. Господи. Мои ладони лихорадочно принялись ощупывать его грудь, живот и шею, но чудо почему-то не происходило. На миг, всего на краткий миг я испугался - тупо уставился на алую лужу крови, в которую, оказывается, угодил коленями. Он терял кровь, а вместе с ней утекала его жизнь. Алая. густая, она, казалось, промерзала насквозь и застывала, превращаясь в то стекло, какое отражало самого Ивана. Не верю, не могу поверить. Страну нельзя убить обычной пулей, разве что только это сделает другая страна. Но Гилберт ведь часть России, Калининград, он не мог застрелить Брагинского... Или мог? Получается, суицид? Вы что, серьезно?! - Англия, что случилось? - У Германии хриплый голос, но на ногах он стоит твердо. Быстро подходит ко мне, - нахмуренные брови, расправленные плечи, волосы по старой привычке зализаны назад, - и я, откидывая голову, устало смотрю на него, видя вместо встревоженного лица расплывчатое пятно и одновременно проверяя свою догадку. - У него пульса нет, - слова даются так просто, а вот убрать руку с запястья русского очень тяжело. Мне все кажется, что я ошибся, что из-за усталости и ран я просто пропустил долгожданный сигнал, но нет, - я держу руку уже около трех минут, и за все это время сердце русского не откликнулось. Ни разу. Нет, я все-таки ошибся. Вот Людвиг, который от испуга аж посерел, упал на колени и припал к окровавленной груди России. Он получше меня разбирается в медицине, поэтому мне совсем не страшно. Что может случиться с Россией? Да ничего, и Германия тоже так думает; он не зря ощупывает руки русского, его шею, грудь. Разгибается, и сейчас обязательно скажет, какой я глухой идиот. Сто процентов скажет, я уверен. Что значит «черт»? Людвиг? Он не боится испачкать свои руки в крови, - ха, ее и так уже слишком много, - поэтому спокойно кладет их на грудь России и начинает делать массаж сердца. Мне так и хочется пошутить про бесполезное занятие (смысл запускать то, чего нет?), но отчего-то остальные как-то слишком резко оказались рядом, буквально за моей спиной строя непроходимый частокол из ног, и я каким-то чудесным образом заставил себя промолчать. Или просто язык от усталости отказал, черт его пойдет. - Что случилось? - Одно из трех, - лениво откликаюсь я, запуская руку в свою окровавленную спутанную шевелюру, - либо мы с Людвигом больны парной глухотой, либо у России сердце в другом месте, либо…либо оно не бьется. О, какой синхронный ужас отразился в ваших глазах, господа! Мы столько веков репетировали его, это притворство и грязный спектакль, и вот наш звездный час! Последний раз такой аншлаг был при казни Гилберта. И только ваши рты распахнулись, чтобы испуганно выдохнуть (то, что вы сами довели его до такого состояния, конечно же не учитывается, что вы), как вас перебивает грубый голос Украины, да перебивает так, что вы не знаете, чему возмущаться: тому, что Брагинский, кажется, позволил себе умереть, или тому, что Ольга не позволила вам закончить акт. - Ну и что, что не бьется? Ты бы ему, чудо-лекарь, кровь лучше остановил. Кто же при пулевом ранении массаж сердца делает, а? Чтобы совсем уже добить? - То есть как это… «ну и что»? У тебя, кажется, брат умер, а ты… - какие круглые глаза, Альфред. Не забудь еще снять очки и протереть, а то для полного эффекта не хватает какой-нибудь маленькой, но очень напыщенной детали. Ольга решительно подошла к Брагинскому, распахнула мундир того на груди, бесцеремонно разрывая рубашку, потом очень красиво отодвинула опешившего Людвига, и принялась деловито осматривать рану, не дрогнув лицом. Видимо, привыкла. - С чего ты решил, - между делом пробормотала она, проводя холеными пальчиками по истерзанной шрамами коже, - что для того, чтобы жить, нужно сердце? Челюсть у нас с Германией отвисла синхронно, честное слово. Вот эту эмоцию мы никогда не репетировали, но Россия сам умудрялся постоянно срывать аншлаги на ней. Талант, что уж там. Я медленно, размазывая кровь по штанам, подполз к России. Тот лежал, белоснежный и каменный, как статуя, и был мертв. Мертвее трупа, мертвее…не знаю, кого, но он не живой, он просто не может быть живым. Те, кто были в кузове, те самые солдаты в серых шинелях и с багровыми пятнами на груди, они сейчас были одинаковы. Но почему же Ольга не бьется в истерике, не ревет, никак не реагирует? - Ого, - вдруг присвистнула Украина, поднимая свои голубые, никак не похожие на глаза Ивана очи, - твоя работа, Артур? - Она указала на письмена, полностью покрывавшие кожу русского. За границу круга не вышли только три-четыре шипа, остальные же добрались да сердца. - Прекрасно выполнено, ты не такой уж и дилетант, каким кажешься. - Были бы силы - оскорбился бы, - фыркнулось как-то само собой, честно. А дальше я, не отрываясь, смотрел на действия Ольги. Чуть не вырвало. Она внимательно, даже как-то придирчиво осмотрела рану, чуть сморщилась, а потом что-то сказало то ли на русском, то ли на украинском, я их не отличаю. Зато отличает Беларусь, которая тут же подошла к сестре, и протянула…нож. Пока я пытался проморгаться, Ольга сдержанно поблагодарила Наташу и вдумчиво провела ногтем по острому, слишком острому для домашнего ножа клинку. Потом она крепко сжала его в кулаке, и поднесла к груди Ивана. Однако прежде, чем до меня дошло, что она сейчас сделает, и я успел хоть что-то сказать, она внезапно остановилась и вскинула голову, оборачиваясь к нам и открывая рот, чтобы что-то сказать. Но не успела. Гилберт уже стоял рядом, протягивая ей серебряную фляжку. Украина вдруг задорно усмехнулась, а Калининград чуть виновато пожал плечами. Видимо, они неплохо спелись, вот что могу сказать. Ольга полила клинок содержимым фляги (в воздухе пахнуло спиртом), потом плеснула немного на грудь России и…аккуратно всадила клинок, резким, но плавным движением распарывая Ивану грудь. За моей спиной сдавленно пискнул Италия, но я не обращал на него внимания: тупо смотрел на то, как Украина отложила нож, осторожно раздвигает грудную клетку русского, и достает оттуда пулю, легкомысленно отбрасывая ее куда-то за спину. Она звучно лязгнула, когда Украина, вдруг обернувшись ко мне, негромко сказала: - Видишь? Сердца нет. Сердца действительно не было. На его была какая-то железяка, которая сейчас надсадно хрипела, не в силах шевелить поврежденными шестеренками. Пуля угодила прямо в нее, и поэтому она сейчас резала внутренности русского своими осколками, объясняя, откуда столько крови вокруг. Но сердца не было, это правда. Ольга, критически оглядев машину, решительно дернула ее на себя, вырывая из тела русского. Ивана дернуло в конвульсии, я испуганно отпрянул, а Украина, как ни в чем не бывало, положила ее, промерзшую насквозь, около себя. Боги, что за семейство. Ольга разогнулась, устало вытерев пот со лба и оставив на светлой коже алую полоску. Она только хотела подняться на ноги, как вдруг лицо ее приобрело некую задумчивость, а потом просветлело, словно она вспомнила о чем-то важном. Украина снова нагнулась к брату, высоко подняла кулак, и что было сил врезала по груди Брагинскому, явно наслаждаясь происходящим. Россия дернулся, выплюнул фонтан крови, закашлялся и судорожно втянул воздух, чуть хрипя от боли. Гилберт поддержал его голову, не давая треснуться затылком о каменный пол. Украина спокойно обернулась к застывшим от шока странам, улыбнулась и сказала: - Даже если у моего брата «ледяная магия», не стоит так опасаться: промерзли у него мозги, которые Гилберт не повредил хотя бы по факту их отсутствия. А вот было бы неплохо обработать раны. Вот зачем она сказала, а? У меня сразу и голова закружилась, и слабость в теле предательская появилась, и я вообще думал, что отключусь, если бы Ольга не подняла вверх нож и не пропела: - Ну, кому помочь?